Однажды получается, что кредитов взято слишком много платить работнику пособие в течение трех месяцев расплачиваться нечем. рез турникеты, раздавали листовки, про- акциях озвучивают лозунг – «Выйди на ули-.

Ирина ХАЛИП. Дневник зечки

В О Л Ь Н А Я

СИБИРЬ

№ 8 весна 2009

Движение анархистов “Автономное Действие”

новости

25 октября 2008г. — В Иркутске во всероссийской акции День народного гнева приняли участие около трехсот человек. Среди участников были представители Общества глухих с сурдопереводчиком. Анархисты принесли на митинг транспарант с надписью «Выйди на улицу – верни себе город!» и эмблемой движения – буквой «А» в круге. Сторонники безгосударственного общества распространили среди присутствующих около сотни экземпляров 7-го номера газеты «Вольная Сибирь». Некий представитель городской администрации попытался отобрать у анархиста газеты, но нашу прессу удалось отстоять. Много выступлений было посвящено проблемам точечной застройки. Здесь есть и хорошие новости. Одна женщина рассказала, как ей удалось добиться решений о сносе незаконно строящегося здания. Представительница Общества слепых напомнила всем о положении инвалидов в нашей стране. Для подтверждения статуса инвалида приходиться проходить постоянные унизительные проверки. Власти делают все возможное, чтобы не платить пособие по инвалидности или уменьшить его. В тоже время никто не стремится создать для инвалидов новые рабочие места. Участники митинга вспомнили и о проблеме Байкальского целлюлознобумажного комбината и призвали не поддаваться на шантаж его руководства, не допустить возобновления работы комбината и немедленно принять меры по трудоустройству целлюлозников. 30 ноября 2008г. — в 17 :30 иркутские анархисты и антифашисты провели несанкционированное шествие против преследований политических активистов. В

19 января 2009 г. в Москве были убиты наши товарищи… Станислав Маркелов. Выступал адвокатом в делах по обвинению полковника Буданова, о «Норд-Осте», о нападениях на антифашистов и мигрантов, массовом избиении милицией жителей г. Благовещенска, убийстве журналистов, в первых делах по обвинению в терроризме, защищал журналистку Анну Политковскую, участвовал в иных крупнейших процессах. Длительное время работал в Чечне и других горячих точках. Создал сетевую организацию Институт Верховенства Права. Эта организация осуществляет юридическую помощь по общественно значимым делам, ставит целью публичное обсуждение правовых и социальных вопросов деятельности журналистов, правоохранительных органов, адвокатов, активистов, собственников жилья, наёмных работников. Участвовал в ряде интеллектуальных и общественных инициатив, включая российские и международные Социальные форумы. Консультировал людей и организации по вопросам свободы собраний, противодействия милицейскому произволу и юридической безопасности активистов социальных движений, профсоюзов, неправительственных организаций, инициативных групп. Анастасия Бабурова. Была активисткой анархистского и экологического движений, участвовала во многих протестных акциях и общественных инициативах, таких как европейский Социальный форум в Мальмë (2008). Сотрудничала с «Новой газетой», где освещала активность неформальных молодежных движений, уличные акции, митинги, судебные заседания. Всей своей активностью Станислав доказывал, что мы можем без страха распоряжаться своей жизнью. Некто позволил себе сегодня распорядиться его смертью. Анастасия шла вместе со Станиславом по Пречистенке и пыталась помешать убийце, в результате была ранена из того же пистолета и умерла в больнице. Убийство Станислава Маркелова и Анастасии Бабуровой стало ещё одним звеном в цепи преступлений власти и капитала. Вечная память! акции приняли участие двенадцать человек. Участники шествия собрались около Торгового Комплекса, перешли на улицу Урицкого, развернули транспарант «Антифашизм – не преступление!», зажгли фаера и начали демонстрацию. Анархисты скандировали: «Фашизм убивает – власть покрывает!», «Выйди на улицу – верни себе город!», «Нет репрессиям!» и раздавали прохожим листовки. Никто из демонстрантов не был задержан. 16 декабря 2008г. — иркутские анархисты провели информационный пикет в центре города, на котором раздавали листовки, рассказывающие о событиях происходивших в Греции. Было роздано более полусотни листовок и несколько десятков газеты «Вольная Сибирь № 7». 20 декабря 2008г.  — активисты «Ав-

тономного Действия», анархисты и антифашисты Иркутска провели пикет возле здания Технического университета (ИрГТУ). Раздавали листовки выражающие солидарность и полностью поддерживающие действия греческих товарищей. Нет лучшей солидарности, чем участие в протестах, ведь то, против чего выступили в Греции, процветает и в России. 28 января 2009г. — иркутские анархисты и антифашисты провели несанкционированную акцию памяти адвоката Станислава Маркелова и журналистки Анастасии Бабуровой, убитых 19 января 2009г. в Москве. Участники акции собрались возле памятника драматургу Александру Вампилову и прошли до Дворца Спорта на улице Ленина. Дойдя до автобусной остановки, анархисты развернули плакат


Вольная Сибирь №8

новости с надписью «Говорить правду – опасно для жизни», зажгли фаеры и начали скандировать: «Фашизм убивает – власть покрывает! Маркелов и Бабурова – они хотели жить!». Участники пикета также раздали прохожим листовки. В акции приняли участие примерно пятнадцать человек. 19 ôевраля 2009г. — в 13:30, в Иркутске, в сквере имени Кирова прошел пикет под общим лозунгом «Вместе за чистый Байкал!». Организатором пикета выступило Байкальское движение. Изначально планировался совместный пикет с работниками комбината Но накануне с профбоссам посоветовали воздержаться от акций протеста чтобы якобы «не навредить рабочим». Участники пикета требовали «цивилизованного закрытия БЦКБ», которое включает в себя остановку деятельности комбината, соблюдение трудовых прав работников комбината, создание альтернативных рабочих мест и принятия мер по экологической безопасности. Участники Байкальского движения растянули баннер «Вместе за чистый Байкал!», достали приготовленные плакаты и флаги с символикой Байкальского движения. Участники простояли чуть меньше часа при сильном холодном ветре, распространили свое заявление и предложения по выходу из кризиса города Байкальска среди журналистов, освещавших акцию, после чего письма с заявлением и предложениями были переданы губернатору и в правительство Иркутской области. 23 ôевраля 2009г. — иркутские активисты антивоенного движения провели акцию против милитаристского праздника Дня защитника Отечества. Акция состоялась у центрального военного комиссариата города Иркутска, по ул. Каландаришвили. Участники акции вывесили баннер с надписью «Армия = рабство!» на металлическом ограждении военкомата и перекрыли вход на территорию, замкнув входную калитку металлической цепью с замком. В течение часа сотрудники комиссариата убрали все следы акции. Акция носила символический характер и была призвана показать протест современной молодежи против принудительного набора в армию, «дедовщины», в результате которой наблюдается рост количества так называемых «небоевых потерь» среди военнослужащих, и против искусственного насаждения псевдо-патриотических настроений, следствием которых является рост ксенофобии и против милитаристской политики российского государства в целом

15 ìарта 2009г. — в Иркутске на улице Урицкого прошел информационный пикет, приуроченный к международному дню защиты детенышей белого тюленя. В этот день примерно в 20 городах России и ближнем зарубежье проводились подобный акции. Участниками и организаторами пикета в Иркутске выступили защитники животных города Иркутска и

добровольцы «Байкальской Экологической Волны». Примерно пятнадцать молодых ребят держали баннер с призывом: «Спасите детенышей тюленей!», раздавали листовки и собирали подписи под обращением к президенту с требованием запретить забой детенышей белого тюленя на Белом море. Одновременно перед взорами прохожих разыгрывалась небольшая театральная постановка. Двое охотников изображали охоту и забой беззащитного детеныша тюленя. После чего охотники, потрясая окровавленной шкуркой, громко призывали прохожих «приобрести» сей продукт. P.S.:Итогом всероссийской акции стало то, что на данный момент Минприроды России приняло закон о полном запрете убийств детенышей тюленя в раннем возрасте, до 1 года. ÀÄ-Èрêутсê

праздник

8 марта Возник этот праздник как день борьбы за права женщин. 8 марта 1857 года в НьюÉорке собрались на манифестацию работницы швейных и обувных фабрик. Они требовали 10-часовой рабочий день, светлые и сухие рабочие помещения, равную с мужчинами заработную плату. Работали в то время женщины по 16 часов в сутки, получая за свой труд гроши. Мужчинам после решительных выступлений удалось добиться введения 10 часового рабочего дня. На многих предприятиях в США возникли профсоюзные организации. И вот после 8 марта 1857 года образовался еще один впервые его членами стали женщины. В этот день во многих городах Нью-Éорка сотни женщин вышли на демонстрацию, требуя представления им избирательного права. В 1910 году на Международной конференции женщин социалисток в Копенгагене Клара Цеткин выступила с предложением о праздновании Международного женского дня 8 марта, которое прозвучало, как призыв ко всем женщинам мира включиться в борьбу за равноправие. Откликаясь на этот призыв, женщины многих стран включаются в борьбу против нищеты, за право на труд, уважение своего достоинства, за мир. В 1911 году этот праздник впервые отмечался 19 марта в Австрии, Дании, Германии и Швейцарии. Тогда более миллиона мужчин и женщин приняли участие в манифестациях. Кроме права избирать и занимать руководящие посты, женщины добивались равных производственных прав с мужчинами. А потом его отметили 12 мая 1912 года. В России впервые Международный женский день отмечался в 1913 году в Петербурге. В прошении на имя градоначаль2

Клара Цеткин ника было заявлено об организации «…научного утра по женскому вопросу». Власти дали разрешение и 2 марта 1913 года в здании Калашниковской хлебной биржи на Полтавской улице собралось полторы тысяч человек. Повестка дня научных чтений включала вопросы: право голоса для женщин; государственное обеспечение материнства; о дороговизне жизни. В следующем году во многих государствах Европы 8 марта или приблизительно в этот день женщины организовали марши в знак протеста против войны. В 1917 году женщины России вышли на улицы в последнее воскресенье февраля с лозунгами «Хлеба и мира». Через 4 дня император Николай II отрекся от престола, временное правительство гарантировало женщинам избирательное право. Этот исторический день выпал на 23 февраля по юлианскому календарю, который в то время использовался в России, и на 8 марта по григорианскому календарю.


Издание анархо-коммунистов

личность

Возмутительница спокойствия Луиза Мишель (1830-1905) Луиза Мишель была незаконнорожденным ребенком владельца замка и служанки. Детство она провела в замке у бабушки и дедушки. Она получила либеральное воспитание и хорошее образование в духе традиций Просвещения. Луиза была любознательной и насмешливой девочкой. Она часто задавала учителю вопросы, на которые он не мог ответить. Во время диктовки она записывал все, что говорил учитель. Это выглядело примерно так: «Римляне были хозяевами мира (Луиза, не держите ваше перо как палку точка с запятой), но Галлия долго сопротивлялась». Луиза Мишель видела свое призвание в работе с детьми. Но для того, чтобы преподавать в государственной школе в эпоху Второй империи надо было принести присягу императору Наполеону III. Это противоречило убеждениям Луизы и она решила открыть свою частную школу. Она воспитывала в своих учениках любовь к свободе и самостоятельному мышлению, использовала такие необычные для того времени педагогические методы, как наблюдение за живой природой и создание живых уголков. В 26 лет она переехала в Париж. В Париже она продолжала работать учительницей, а, кроме того, вела вечерние курсы для рабочих. Луиза Мишель изучает жизнь народных низов, пытается понять социальные корни преступности и сумасшествия. В столице она посещала революционные кружки, поддерживала связь с заговорщиками-бланкистами. В эти годы начинает формироваться мировоззрение Луизы Мишель. Она склоняется к мысли, что человечество все еще находиться в детском возрасте и вскоре ему предстоит повзрослеть. В этой эволюции решающую роль сыграют женщины. В 1871 г. пала Вторая империя. Поражение бонапартистского режима во франко-прусской войне и антинародная политика правительства Третьей республики привели к вооруженному восстанию парижского пролетариата. С 18 по 28 марта временным революционным правительством был ЦК Национальной гвардии. 26 марта прошли выборы а Парижскую Коммуну, как по традиции называется городское самоуправление Парижа. Парижской коммуне противостояло бежавшее в Версаль буржуазное правительство Тьера.

После победы восстания 18 марта Луиза Мишель предлагала немедленно начать наступление на Версаль, но эта идея был отвергнута. Тьер не имел тогда достаточно сил, чтобы противостоять восставшему Парижу, но это продолжалось недолго. Революционеры упустили шанс. Дело в том, что ЦК Национальной гвардии считал себя временным административным органом. Его участники надеялись, что правительство Тьера признает законно выбранную Парижскую Коммуну и гражданской войны удастся избежать. Тогда Луиза Мишель предложила своим друзьям-бланкистам Ферре и Риго отправить ее в Версаль, чтобы убить Тьера, но они не приняли это предложение. Луиза отправилась в Версаль и агитировала солдат переходить на сторону коммунаров. Буржуазная пресса прозвала ее Красной Волчицей. После вступления версальцев в Париж Луиза Мишель до конца сражалась на баррикадах. Поражение Коммуны обернулось безжалостным контрреволюционным террором. Не менее 30 тысяч человек было расстреляно без суда и следствия. Расстреливали за следы пороха на руках, за найденную при обыске фуражку национального гвардейца, за косой взгляд на офицера. Затем начались судебные процессы. 50 тысяч человек были приговорены к каторге, тюрьме или ссылке. На суде Луиза Мишель потребовала для себя смертного приговора: «Всякое бьющееся за свободу сердце имеет только одно право – право на маленький кусочек свинца и я требую своей доли». Как женщина она избежала смертной казни и была приговорена к ссылке в Новую Каледонию. В ссылке Луиза Мишель учила грамоте туземцев Новой Каледонии и собирала их фольклор. Впоследствии она издала их «Легенды и героические поэмы». Когда в 1878 г. туземцы восстали против колониального гнета, ссыльная коммунарка поддержала восстание. Администрация колонии подожгла лес, где укрывались повстанцы. Лишь немногим удалось спастись, уплыв в море. В Новой Каледонии Луиза Мишель стала анархистской. После амнистии 1880 г. Луиза Мишель с триумфом вернулась во Францию. Она активно участвует в работе анархистских групп, читает тысячи докладов во Фран3

ции и за границей: в Англии, в Бельгии и в Голландии. Кроме чтения докладов и политической публицистики Луиза Мишель пишет множество романов, стихов, пьес и рассказов политической направленности. 18 марта 1882 г. легендарная коммунарка предложила использовать черный флаг как символ анархистского движения. После демонстрации в Париже против безработицы (1883 г.) Луиза Мишель была приговорена судом к шести годам тюрьмы по обвинению в грабеже. В ходе судебного процесса каждое свое выступление она использовала, чтобы выдвинуть обвинение против буржуазного государству и буржуазного права. «А зачем мне защищаться? – сказала обвиняемая, — Я уже заявила, что отказываюсь это делать. (…) Что бы я не сказала, это не изменит ваше решение». С 1890 по 1895 г. Луиза Мишель жила в Лондоне, где руководила либертарной школой. Вернувшись во Францию, она возобновила свои пропагандистские турне. Луиза Мишель с большим уважением вспоминала русских эмигрантов в Париже, многие из которых участвовали в борьбе коммунаров, и писала, что «никогда не видела столь прямых, простых, возвышенных натур, столь сильных личностей». Незадолго до своей смерти она предсказывала, что в России «произойдут грандиозные события… Я уже чувствую, как поднимается, как растет эта революция, которая сметет царя и всех его великих князей и славянскую бюрократию и .перевернет вверх дном весь этот огромный «Мертвый дом».


Вольная Сибирь №8

регион

СОЦИАЛЬНО-ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ ОБСТАНОВКА В БАЙКАЛЬСКЕ.

Байкальский Целлюлозно Бумажный Комбинат Почему именно в словосочетании «социально-экологической», спросите вы? Отвечу, потому что изначально проблема носила чисто экологический характер, а потом… Наверное каждый наслышан о случившемся в Байкальске этой осенью закрытии Байкальского целлюлозно-бумажного комбината (БЦБК). Дело-то достаточно громкое, прозвучало на всю страну, да и сколько до этого момента было сказано и предпринято действий направленных на то, чтобы ликвидировать с прекрасных берегов озера Байкал – это саморазрушительное порождение человеческой цивилизации. Наверное, сейчас уже никто не станет спорить и доказывать, какой вред и непоправимый ущерб приносил процесс получения целлюлозы Байкалу и окружающей среде. Спорят сейчас о другом, стоит ли продлевать агонию комбината или нет? Никто уже не сомневается – комбинат рано или поздно закроется. Что же делать с работниками комбината и целым городом? И кто потом будет убирать «останки» деятельности БЦБК — десятки тонн отходов и огромные площади земель требующих рекультивации. На данный момент сокращено около 1400 сотрудников комбината, им выплачиваются пособия в размере 2/3 прежней заработной платы. Оставшиеся 800 человек продолжают работать в каком-то режиме, но варка целлюлозы не ведется, это вы сможете почувствовать побывав в Байкальске и вдохнув наконец-то чистый байкальский воздух, до этого в городе стояла невыносимая «древесная» вонь. В целом же ситуация в городе численность населения которого составляет 17 тысяч человек, достаточно напряженная. Что же делает руководство комбината в лице управляющей компании «Континенталь Менеджмент» в такой ситуации (компании принадлежит большая часть пакета

акций предприятия, а остальное государству)? Еще перед самой его консервацией оно вдруг начинает подготавливать общественное мнение к тому, что во всем виноваты экологи, требовавшие закрытия комбината. При этом, совершенно закрывая глаза на то, что вторым пунктом своих требований экологи всегда ставили трудоустройство работников комбината, при чем за счет «Континенталь Менеджмента». А третьим — развивать туризм в таком благоприятном месте, как Байкальск. Однако такая задумка не слишком успешно прошла, подавляющему большинству работников ясно, в чем настоящие причины прекращения деятельности комбината. Их масса, от неграмотной экономической деятельности и менеджмента, до технического старения оборудования. Кстати БЦБК даже ТЭЦ , от работы которой зависит жизнь всего города, заложила за долги, чем вызвали оче-

Байкальск

4

редной скандал и негодование горожан. Все выступления и протестные акции работников комбината, проводимые под руководством профсоюза содержали в себе требования по обеспечению рабочих мест, а не для реанимации умирающего комбината. Так что как бы ни старались владельцы БЦБК, у них не получилось столкнуть лбами экологов и рабочих, чтобы потом смыться под шумок, оставив умирающий город и экологическую катастрофу на берегах Байкала. А в самом Байкальске жизнь в это время продолжается и, как ни странно, не думает затихать. По словам местного журналиста, уровень преступности в городе не вырос, как ожидали и многие ужасные прогнозы так и не сбылись. Хотя проблем хватает, в том числе, нехватка топлива для отопления города, и банальное пьянство. Люди ищут места для альтернативной занятости, от работы методом вахты до водителей междугородних маршруток – зимой как раз увеличился поток туристов из Иркутска желающих покататься на знаменитой байкальской горнолыжке. У города очень хорошие перспективы роста в туристическом плане, особенно если комбинат будет закрыт окончательно, а в его помещениях будет оборудован, допустим музей. Все станет ясно после 10 февраля 2009 г. Идей для развития города множество, нужно просто браться и развивать. Этим как раз сейчас и занимаются неугомонные экологи совместно с муниципалитетом и инициативной группой граждан. Видимо это как раз те люди, которые хотят, точно одного — чтоб Байкальск все-таки жил. Иããо


Издание анархо-коммунистов

кризис

ВСЕ ЧТО НАМ ГОВОРЯТ, ЭТО ЛОЖЬ! На самом деле «информационное общество» — это общество мифов и дезинформации. Потоки информации просто давят всех, и только немногие способные найти полезную от бесконечной шумы. И чем больше говорят о каком-то явлении, чем меньше понимания о том, что оно представляет собой на самом деле. Хороший пример — мировой экономический кризис, о котором писали уже абсолютно все. Популяризаторы либеральной экономической теории говорят о «сабпрайм-кризиса», о том, что проблемы возврата низкокачественных кредитов на жилье привели к кризису всего банковской системы. Левые говорят о системных проблем банковской системы в целом, поскольку та основана на «виртуальных деньгах», когда одни и те же деньги дадут на взаймы несколько раз подряд. В качестве примера маразма упоминают таких деятелей как Бернард Мадофф (Bernard Madoff), американский «Мавроди в квадрате», которых построил мошенническую схему, действовавшую на протяжениидесятков лет в самом ядре финансовой системы США и принесшую убытки в общем стоимости как минимум 50 миллиардов долларов США. Но на самом деле либералы не способные различать причины от следствий, а марксисты говорят о банальных и общих свойствах капитализма, которые известные уже со времени Прудона. Они ни как не могут объяснит, почему глобальным стал именно этот кризис, а не например кризис «dot.com» в 2000-ом году, дефолт в России в 1998-ом году, кризис во восточной Азии в 1997-ом или «малый нефтяной кризис» в 1991-ом. То есть надо искать, какие системные характеристики отличают этот кризис от

всех предыдущих. И становиться очевидным, что причина кризиса более глубокая, чем недостатки «внутренного функционирования» капитализма. Производство нефти в мире на душу населения непрерывно падало в 1980-1993 гг., но в 1993-2005 гг. выросло ещё раз. Но с 2005 года соотношение идет на спад, и скорее всего так будет всегда. И именно в этом причина взлета цены на нефть в 2005-2008 гг. Всем известно, что бесконечный рост в конечной системе — невозможен. Но когда вся мировая система, и прежде всего механизмы которые поддерживает регулирование классовых конфликтов, основаны на противном, то признать очевидного — трудно. Если все это время элиты говорили нам, что мы не должные бунтовать из-за их наживы, поскольку нам тоже достается свой кусок, они не могут не признать что такого больше не будет. Сейчас начинается временя окончательного перераспределения, и тем кто сейчас не получает своей доли, уже никогда ничего не достанется. Вопреки всем крикам о «злостных спекуляциях», цены на нефть и следовательно и на продукты в 2005-2008 гг. росли не по этой причине, а из-за роста спроса в условиях медленнего роста или даже спада предложения. И именно из-за роста цены на нефть, потребителям в США было все сложнее сохранять привычный им уровень жизни, все сложнее за5

платить по тем займам, которые они набрали в других экономических условиях. И в итоге весь картонный дом рухнул. Спекуляция и экономический цикл были свойственны капитализму всегда, но сами по себе они никогда не угрозали существования системы в целом. А конец нефти угрожает. Сегодняшний кризис даже показывает, что возможности «альтернативного топлива» могут быть сильно преувеличенны — когда цены на нефти поднимались настолько, что производство альтернатив стало рентабельным, экономика рухнула настолько, что цены на нефть опять упали на 70%. И возможно, что в условиях когда альтернативное топливо будет рентабельным, глобальная экономическая система вообще не выживает. Глобальная ситуация также объясняет, зачем Газпрому (то есть России, их же не отличаешь) так сильно наставать на лишних 200 баксов за кубометров от Украины, несмотря на того что таким образом он глобально испортит отношения со Евросоюзом. Вся нефтегазовая инфраструктура в РФ разваливается, и без новых инвестиций через 5 лет уже солнце не будет светить. Видимо это и есть временный горизонт капиталистов — в течение последних 17 лет они исключительно воровали и отправляли деньги на Кайманские островов и на Кипр, а теперь когда им угрожает конец сладкой жизни через 5 лет, они стали суетится по поводу инвестиций в инфраструктуру. Будет ли сегодняшний кризис окончательным? Не думаю, думаю что после него будет ещё как минимум один полный экономический цикл по 5-10 лет, ещё один взлет цены на нефть, возможно еще более резкий, чем тот что был в 2005-2008 гг. Но мы уже получили видение того, каким будет конец, и пора подготовиться к нашим действиям в этом случае. S2W


Вольная Сибирь №8

Чего удалось добиться анархическому движению Иркутска за 2008 г.: Если признаться честно, то достаточно сложно оценить результат нашей деятельности, пусть и за целый год, взяв и вырвав его из всего общего контекста. То, что мы делаем, как-то неохотно поддается четким хронологическим рамкам и уж тем более быть объективным, но мы все же постарались. Одним из важных достижений стало наше участие в общественных коалициях г. Иркутска, помимо Байкальского Движения занимающегося вопросами экологии, мы стали полноправными участниками Союза Координационных Советов (СКС) – общественной коалиции занимающейся проблемой «точечной» застройки города. Мы принимали участие во множестве акций проводимых СКС: пикетах, митингах, а в июле помогали жителям микрорайона Солнечного отстаивать их право на придомовую зону отдыха вместо расширяющейся автостоянки. С нашей помощью проводилась активная подготовка к проведению V Сибирского Социального Форума (первый подобный в Иркутской области). Анархисты вели на нем несколько секций, включая информационную по свободному программному обеспечению, секцию по антифашизму, по экологии, рабочему движению, а также принимали активное участие в других. При принятии резолюции Форума анархисты настояли на том, что подвергнуть осуждению действия всех сторон развязавших войну в Южной Осетии.

В ушедшем году, в области сохранения окружающей среды почти все действия Байкальского Движения были прикованы к проблеме Байкальского целлюлозно-бумажного комбината (БЦБК) (см. отдельную статью). Было проведено огромное множества различного рода акций от юмористических (1 апреля – шествие «Дуракам Байкал не нужен») до митинга во время Байкальского Экономического Форума. По теме Международному центру по

обогащению урана на базе Ангарского электролизного химического комбината (АЭХК) мы приняли участие в обсуждении результатов экологического аудита предприятия, задавая неудобные вопросы докладчикам и руководству. Итог этого года из-за ряда экономических и политических причин проект МЦОУ заморожен до конца текущего года. За этот год мы организовали большое количество акций для выражения международной солидарности, в том числе с бастующими 6

шахтерами в Польше, протестами против саммита «Большой Восьмерки» и т.д. А также поддержали различные акции солидарности российского масштаба, например день единых действий 25 октября — «День народного гнева», выступили против репрессий направленных на социальных активистов, пройдя в знак протеста несанкционированным маршем по ул.Урицкого. А также приняли участие в ряде традиционных мероприятий: Первомай и День октябрьской революции 7 ноября. Также мы проводили тематические кинопоказы, посвященные дню дезертира – 23 февраля и всемирной недели борьбы с гомофобией, куда приглашали всех желающих. 2008 г. стал датой рождения «Star Hools» — первого футбольного клуба болельщиков в Иркутске стоящего на четких антифашистских позициях, в нем также принимают участие анархисты. Благодаря активным действиям ребят на стадионе наконец-то прекратилась раздача неонацистской литературы до этого открыто проходившая на трибунах болельщиков с подачи местной шайки неонацистов. Этот год был достаточно тяжелым, и в тоже время плодотворным, и пусть революция не свершилась в этом году и мир не изменился до неузнаваемости, но мы хотя бы к этому приблизились на один шаг. АД-Иркутск


Издание анархо-коммунистов

СОВЕТЫ УВОЛЬНЯЮЩИМСЯ: Что делать, если увольняют по сокращению, но заставляют писать заявление “по собственному желанию” В связи с кризисом резко возросло количество увольнений. Работодатель заставляет писать работников заявление “по собственному желанию”, в то время как в действительности происходит сокращение штатов. Работодателю крайне невыгодно оформлять ваше увольнение по сокращению штатов. В этом случае он обязан почти три месяца платить вам пособие, а предупреждать об увольнении он обязан за два месяца. Более подробно смотрите об этом “Трудовой кодекс РФ”(ст.178-180). КАК ОТСТОЯТЬ СВОИ ТРУДОВЫЕ ПРАВА? 1. Начальник вас вызвал на беседу в кабинет и путем угроз или просьб просит написать заявление “по собственному желанию”. Не поддавайтесь давлению. К сожалению, некоторые люди пасуют и психологически неспособны перечить начальству даже тогда, когда оно бьет по морде. Не будьте такими. Можно разыграть сцену. Скажите, что плохо себя почувствовали, что нужно “перекурить”, посидеть минут пять в тишине. Если вам никак не выгодно увольняться по собственному желанию, создайте паузу, а вместо “курилки” соберите вещи и уходите. Терять вам теперь все равно уже нечего, зато можно подергать нервы начальству и выдернуть несколько тысяч рублей.

2. Начальник собрал трудовой коллектив и внаглую просит всех “уволится по собственному желанию”. Обратитесь в инспекцию по труду по вашему месту жительства. Где она находится, можно узнать, позвонив в органы местного самоуправления. Сообщите, что нарушаются ваши трудовые права. Поступайте так, как вам выгодно, а не начальству, которое больше вам не начальство. 3. Вместо увольнения сокращают количество работы и уменьшают зарплату. В ближайшее время ситуация навряд ли улучшиться. Возможно, это просто подготовка к вашему будущему увольнению. Хозяин готовится, готовьтесь и вы. Создайте со своими коллегами инициативную группу и если вас всех сразу уволили незаконно, с нарушением ваших прав – проведите массовую акцию, привлеките внимание к проблеме. Если у вас нет опыта проведения акций протеста – обратитесь к нам ([email protected], [email protected] com). Мы посоветуем, как лучше сделать. 4. Все-таки уволили и теперь нечем платить по ипотеке, за кредит за авто и пр. Не дожидайтесь, когда будет просрочен очередной срок платежа. Идите в банк и пишите об этом письменное заявление. Это, конечно, не сильно поможет, но чем больше у банка будет таких заявлений от разных людей, тем быстрее власть попытается сделать то, что она обязана сделать. А именно: предусмотреть возможности по

отсрочке платежей. Программа «доступное жилье» – это инициатива федеральной власти. Пусть она ведет эту программу до конца, а не до этапа юридического оформления «долгового рабства». Примечание. Бывают случаи, когда работнику выгодно уволится так, как просит хозяин. В коммерческих фирмах “двойная бухгалтерия”, а потому официальное пособие даже за три месяца может оказаться ниже, чем неофициальный расчет. Автономное Действие www.avtonom.org www.antijob.anho.org

В период, последовавший за 68-м годом существовало крайне левое политическое течение «про-китайцы», которое объявило, что стоит «на службе народа». Сегодня другие активисты, мужчины, провозглашают себя «про-феминистами» и претендуют если не «служить» женщинам, то, по крайней мере находиться под их управлением (см. представление счетов). «Черные», «женщины», «народы», «нелегальные мигранты», «окружающая среда», «третий мир», «природа», «поставленные в неравное положение» (handicaps) и другие объекты служения. Чудовищности та-

кого списка должно быть достаточно, чтобы дискредитировать подобные действия, которые, возможно, только откровенно взятый на себя мазохизм может оправдать. Анархизм с яростью и отвращением (см. это слово) отвергает эту лицемерную склонность ставить себя на место других, на службу другим, создавать отношения, где подчинение и господство, вина и злоба (см. эти слова) противодействуют всякому истинному желанию освобождения. Для либертаной мысли всякое коллективное бытие есть бытие для себя, или, согласно формуле Кордеруа, своя собственная причина, и, исходя именно из самого себя и из своей собственной глубины (см. монада) находить причины объединиться с другими сущностями (d’autres êtres), которые, в свою очередь, сами борются за

свое собственное освобождение. И именно в этом смысле и только в этом смысле с либертарной точки зрения всякая сила нуждается во взаимодействии с другими силами чтобы выразить то, на что она способна. В этом заключается анархистская взаимность и анархистское равенство ( см. это слово): абсолютная автономия сущностей (êtres), абсолютное равенство, которое только эта автономия гарантирует и опыт, как единственный критерий освободительного (или не освободительного) характера множества объединений и разъединений, которые допускают эта автономия и это равенство Даниэль Колсон Малый философский словарь анархизма.

Анти-что бы то ни было (См. Про-что бы то ни было) Антикапитализм, антиклерикализм, антиэтатизм, антимилитаризм, антиколониализм, антиядерный, антифашизм, антирасизм, анти-империализм, антиантисемитизм, антипродуктивизм, антиавторитаризм, антисексизм, антивидизм (antispécisme т.е движение против дискриминации животных по признаку вида

прим. переводчика), анти-антинанизм (anti-antinanisme возможно от nana (разг.) любовница прим. переводчика), антимясоедство (antiviandisme) и т.д. Вопреки том, что можно было бы подумать, глядя на этот список (не полный), анархизм не является ни идеологической программой, ни каталогом требований, чаще всего негативных, каталогом, который с течением времени обогащается все новыми рубри-

ками и , соответственно, моральными и поведенческими запретами. Анархизм – это положительная сила, которая через бунт решительно разрывает цепи господства и, в самом движении этого разрыва, утверждает иную возможность, иной состав мира (см. эти слова). Даниэль Колсон Малый философский словарь анархизма.

немного теории Про – что бы то ни было (См. анти – что бы то ни было и слуги народа)

7


рецензии — музыка

Пåтлÿ Ìåртâыõ «Ïотреáлÿй, Ðаáотай, Ñäохни!» (theÏауки records) Лично я долго ждал выхода этого альбома — читинских панк-рокеров, а сами ребята делали его еще дольше, и вот вышел. Для начала немного о группе, ребята играют достаточно давно с начала новой эры, примерно с 2002 г., достаточно из-

вестны в Забайкалье, а с недавних пор и у нас Прибайкалье. Записанный диск — это их полноценный второй альбом, точнее материал самого первого, вышедшего небольшим тиражом. Петля Мертвых просто перезаписали прежний материал в новом качестве, хотя определение «просто» сюда не подойдет, как никак на это ушло полтора года. Альбом получился отличным: убойный панк-рок с уличным влиянием в духе московских групп выросших на Пургене, с заездами в быстрый хардкор-панк и танцевальными ска-моментами. Примечательно, что на записи использованы также труба и скрипка. Первая песня – кавер, тема которой возвращает нас на 3 года назад, когда мы боролись против строительства нефтепровода по берегу Байкала. Лирика в панк-роке очень важная штука, у Петли она представляет собой смесь личных взглядов на весь окружающий мир и его проблемы. Название и припев песни «Папа, не пей!» говорит сам за себя – согласитесь, тема

достаточно актуальна для нашей страны. Следующая с мелодичным вступлением, на вечную тему «Свобода» — моя любимая, я запомнил ее, как только услышал, еще на старом альбоме. Многие песни звучат достаточно весело и задорно как «Скоро свалю» о желании оторваться от места, которое тебе осторчетело, выполненная в ска-панке, другие хорошо запоминаются по мотиву, я бы выделил еще песни про приближающийся «Апокалипсис», «Непонятную» и о военных наградах. А полуакустический бонус-трэк навеял на меня воспоминания о творчестве Nirvana. Хороший альбом, с хорошим посланием окружающему миру. Иããо

ËÓÈÇА ÌÈØÅËÜ

ÂÅÐÑАËÜ — ÑÒÎËÈÖА

“Makima Records”

творчество Это – не тот праздник Помады, духов и конфет. С родины Клары Цеткин Наш прилетел привет!

ПËßÑÊА ÁÎÌÁ

О да, Версаль теперь столица, Им восхищаются убийцы, Он дымным факелом чадит. А Сатори, мрачнее тени, На страже гнусных преступлений, Окутан саваном, стоит.

Ìоим братüÿм-ссылüным

Гражданки Москвы и Львова, Бросьте сейчас все дела: Первую Революцию Ева ведь начала!

Грохочут грозно митральезы, Отвага в битву нас влечет. Вперед, под пенье марсельезы! Вперед, друзья, вперед, вперед! В гул битвы наши львы несутся. Монмартру эхом вторит даль, Не устоять тебе, Версаль, Пред океаном революций!

Гражданки, о том вспомните, Не причитая в тоске: Свобода – женского рода, И на любом языке.

В бой, коммунары, в бой под заревом знамен! За батальоном батальон! Сегодня горизонт лучами озарен.

Гражданки, о том думайте, Что вы – в начале пути. Зачем же сгибаться и горбиться, Тогда как надо расти?!

Пусть нашим матерям, о братья,

Вот через пол-Европы Он совершил пробег, И через Минск – до Сибири, Где до сих пор снег.

Гражданки, пусть все сбудется, И мокрых не будет глаз: Четыре времени года И те зависят от вас.

Версаль крепит свои законы, Он воздвигает бастионы, Там уйма девок и солдат, — И в лапах этого вампира Париж, где бьется сердце мира, Могильно-мертвым сном объят.

Кто не погибнет, даст приют. Нам смерти радостны объятья, Мы шлем ей боевой салют. Так, в жарком урагане боя Люблю, Монмартр, твоих детей, Их пыл, их гнев и блеск очей. В огне атак они герои!

Но знайте, что народ воспрянет, Республика великой станет: Не остановится прогресс. Ударил час! Летят короны! Так в пору осени студеной Роняет листья блеклый лес.

В бой, коммунары, в бой под вихрями знамен! За батальоном батальон! Сегодня горизонт лучами озарен.

Объединённый сайт антифашистов Сибири и Дальнего Востока

[email protected] [email protected] www.avtonom.org

Organized Siberian Antifa SI B E R I o-s-a.anho.org

ST

AN

O

P.S. Ну, а строгавшим салатики Пялясь весь день в экран Можем сказать – не волнуйтесь, Мы обращались не к вам. Авторы стихов: Îксана и Алексей

В камзоле, временем измятом, Версаль, потрепанный развратом, Под знамя заманил свое Республику — дитя свободы — И, детские пороча годы, Проказой заразил ее.

[email protected] www.avtonom.org

[email protected]

imc-siberia.org

В школе иногда раздавали материальную помощь в виде продуктов Помогать ей некому и нечем. Пришла Чтобы меньше платить, умудрялись поросят прятать от И ни кредитов, ни авансов, Листовки, распространявшиеся оппозиционерами в Перми, воображай, что выйдешь от нас чистеньким!».

ВИДЕО ПО ТЕМЕ: Нет возможности платить кредиты и МФО, развитие ситуации.

Мишель Ричмонд Год тумана

22.03.2019 09:16

belly dancer, belly dance songs, belly dance tutorial, belly dance kids, belly dance india, belly dance shakira, belly dance tik tok, belly dance drum solo, belly dance on, belly dance anime, belly dance at home, belly dance akon, belly dance arabic music, belly dance abs, belly dance agt, belly dance audition, belly dance asia, belly dance arms, belly dance at wedding, a belly dance song, a belly dancer, a belly dancer a snake charmer lyrics, belly dance belly dance, belly dance best, belly dance battle, belly dance basics, belly dance bollywood, belly dance beats, belly dance boys, belly dance baby, belly dance belly roll, belly dance bd, maya b belly dance, escalate tsar b belly dance, cardi b belly dance, maya b belly dance musically, big b belly dance song, r&b belly dance music, selina b belly dance, maya b belly dance reaction, kaur b belly dance, belly dance r&b, belly dance choreography, belly dance cardio, belly dance cringe, belly dance cover, belly dance close up, belly dance cartoon, belly dance costumes, belly dance china, belly dance after c section, belly dance c, belly dance drum, belly dance dilbar, belly dance darbuka, belly dance drills, belly dance dance, belly dance drum music, belly dance duet, belly dance dubstep, rebal d belly dance, andjie d belly dance, d jodi belly dance, d_kadoor belly dance, d juniors varshini belly dance, belly dance h d, belly dance remo d’souza, d 10 belly dance, belly dance jennifer d’souza, belly dance exercise, belly dance egypt, belly dance egyptian, belly dance easy, belly dance english song, belly dance easy steps, belly dance evolution, belly dance edm, belly dance ellen, belly dance egyptian music, belly dance jashn e bahara, belly dance zone e lire, belly dance u a e, belly dance for kids, belly dance fail, belly dance for beginners, belly dance fusion, belly dance fitness, belly dance fat, belly dance festival, belly dance fast, belly dance funny, belly dance floor, belly dance f, belly dance got talent,

Автор: Belly Dancer DUS78

54 партия 54 платить 54 площади 54 политического 54 положения 54 помочь какая-то 26 катастрофы 26 класс 26 команду 26 короткие 26 кредитов 26 нехватку 7 нечем 7 неэффективно 7 нижняя 7 низко 7 никакое 7 николаев 5 лидируют 5 лингвист 5 листовки 5 литва 5 литературное 5 литературой.

Антиджоб в регионах

Мрачным январским днем 2011 года, лежа в центре Минска лицом к стене на узкой шконке камеры №10 СИЗО КГБ, я вспоминала такой же январский день ровно четыре года тому назад. В тот день я на шестом месяце беременности упала с лестницы и сломала ногу. Мой муж Андрей Санников в это время был на встрече, и его телефон вместо гудков выдавал «абонент недоступен»…

Предисловие

Мрачным январским днем 2011 года, лежа в центре Минска лицом к стене на узкой шконке камеры №10 СИЗО КГБ, я вспоминала такой же январский день ровно четыре года тому назад. В тот день я на шестом месяце беременности упала с лестницы и сломала ногу. Мой муж Андрей Санников в это время был на встрече, и его телефон вместо гудков выдавал «абонент недоступен». Подняться с земли я не могла. Подростки из нашего подъезда перетащили меня на скамейку и вызвали «Скорую помощь». Я позвонила нашему другу Олегу Бебенину.

Олег приехал раньше «Скорой», хотя подстанция находится через два дома от нас, а Олег был далеко. Он сопровождал меня в травматологический центр, а чтобы мне не было страшно, скучно или одиноко, позвонил еще парочке наших друзей. И к моменту, когда освободился и примчался мой муж, в приемном покое травматологического центра вокруг инвалидной коляски, куда меня посадили дежурные врачи в ожидании операции (перелом оказался сложным), выплясывали трое рослых широкоплечих красавцев: Олег Бебенин, Дмитрий Бондаренко и Дмитрий Бородко. Медсестры смотрели на меня с завистью: беременная, отнюдь не юная, со сломанной ногой, а какие мужики к ней тут же примчались!

Спустя четыре года на узкой шконке я все время вспоминала тот день и наших друзей, и мне казалось, что мир рухнул. Олег Бебенин – на Восточном кладбище Минска. Его нашли в петле за несколько дней до объявления президентских выборов. Мой муж Андрей Санников и наш друг Дмитрий Бондаренко – где-то здесь же, в СИЗО КГБ, оба арестованы. Где Дмитрий Бородко, я не знала, но подозревала, что раз он не в тюрьме, то успел сбежать. Так и оказалось: в ту же ночь он уехал в Варшаву, где находится и сейчас. Мой город осиротел, мой мир рухнул, мою семью выжгли  напалмом, а моя страна погрузилась в морщинистый мрак средневековья. В этой книге я рассказываю о том, что происходило с нами после 19 декабря, дня президентских выборов, но не могу до сих пор говорить о том дне. Поэтому хронику событий 19 декабря я взяла у информационных агентств и белорусских интернет-изданий. Все остальное было потом, и об этом я могу говорить сама. Только не о том дне, когда мы еще утром были полны надежд и знали, что сегодня исторический день, и у белорусов наконец-то появился шанс все изменить и стереть с лица земли эту мерзкую, преступную, дурно пахнущую диктатуру под названием «Лукашенко». Я не описываю избирательную кампанию: она осталась в таком бесконечном далеке, что кажется, будто бы та, мирная, жизнь была вообще не нашей. У нас сегодняшних – тюрьма и война, больше ничего.  

Правда, потом, после тюрьмы, мне показывали цифры: мой муж Андрей Санников набрал приблизительно столько же голосов, сколько и Лукашенко: от 33 до 38 процентов на разных участках. Это означало второй тур выборов, и во втором туре, при поддержке других кандидатов, Андрей, по меткому определению нашего друга Николая Халезина (избежавшего ареста бегством  в Лондон), «завалил бы Лукашенко, как бык овцу». Именно с этим не мог смириться диктатор. Если бы он побеждал, а результаты остальных  кандидатов оставались в рамках статистической погрешности, не было бы ни массовых арестов, ни нечеловеческих приговоров, ни пыток в тюрьмах. Лукашенко, может, и дал бы приказ разогнать митинг протеста, все попавшиеся под руку спецназу получили бы свои пятнадцать суток для острастки, и на этом бы все закончилось. Но он впервые по-настоящему проиграл. И стерпеть этого не смог. Вот почему мы все – кандидаты в президенты, руководители их штабов, доверенные лица и даже одна жена кандидата – оказались в тюрьме по обвинению в организации массовых  беспорядков. Теперь я замолкаю до момента ареста. Хронику 19 декабря восстанавливают мои коллеги.

 

День выборов

Как начинались аресты 

19.15. От штаба Владимира Некляева, расположенного на улице Немига, в направлении Октябрьской площади двинулась колонна, численностью около 100 человек. Внутри колонны двигается автобус со звукоусилительной аппаратурой. Колонну возглавили кандидаты в президенты Владимир Некляев.

Однако пройти ей удалось лишь около 50 метров. После этого,  дорогу перегородила машина ГАИ, раздались взрывы, и выскочившие из засады неизвестные люди в черном применив светошумовые гранаты. Всех, включая сопровождавших колонну журналистов, уложили на землю.

19.20. Владимира Некляева и ещё около 10 человек избили, Некляев без сознания, его несут назад в офис. Транспорт  с аппаратурой разгромлен. Среди пострадавших есть иностранные журналисты.

19.30. Колонна во главе с кандидатом в президенты Виталием Рымашевским начала движение от здания железнодорожного вокзала в сторону Октябрьской площади. В шествии уже участвуют более 2 тысяч человек.

19.50. «Скорая» увезла Некляева в больницу, остальным пострадавшим оказана помощь на месте. У раненых в основном черепно-мозговые травмы.

19.55. На Октябрьской площади 2-3 тысячи человек. Милиции почти нет.

20.05. На площади уже более 5 тысяч человек.

20.07 Штаб Андрея Санникова подвозит звукоусиливающую аппаратуру, сотрудники ГАИ пытаются помешать, но у люди, собравшиеся на площади, не дают им такой возможности. Подошла колонна с Виталием Рымашевским.

20.20 Аппаратура установлена, начался митинг.  На площади уже около 20 тысяч минчан, люди постоянно подходят.

20.25 Власти пытаются заглушить митинг музыкой из мегафонов, установленных на осветительных мачтах.

20.40. На Октябрьской выступили: Санников, Костусев, Рымашевский и Статкевич, который озвучил данные эксит-полла, согласно которым Александр Лукашенко набрал всего 30,7% голосов. Он предложил собравшимся направиться к резиденции президента, которая находится напротив Октябрьской площади.

20.50. На площади более 30 тысяч человек, милиции почти нету.

20.52. Многотысячная толпа двинулась на проспект Независимости. Несколько десятков сотрудников ГАИ попытаются им помешать.

20.53. Митингующие не пошли на резиденцию, вместо этого они двинулись по проспекту в сторону площади Независимости.

20.54. Толпа заняла весь проспект: голова колонны возле здания КГБ, а хвост ещё на Октябрьской площади. Люди улыбаются, машут бело-красно-белыми флагами, жгут фальшфейеры и скандируют: «Уходи!»

20.56. Со здания КГБ сорваны 2 государственных флага. Демонстранты заменили их на национальные бело-красно-белые.

21.00. Голова колонны уже на площади Независимости, где расположен дом правительства. Большая часть демонстрантов ещё продолжает движение по проспекту. Участников протеста более 50 тысяч.

21.25. Все прибыли на площадь Независимости. Площадь целиком заполнена людьми. Прямо на памятник Ленину возле дома правительства устанавливают аппаратуру.

21.30.На площади более 70 тысяч человек. Начался митинг. Кандидаты в президенты призывают звонить своим друзьям и знакомым, чтобы они присоединялись к акции, но мобильная связь практически отсутствует.

21.45. Оппозиционные кандидаты заявляют о необходимости переговоров с премьер-министром как легитимным представителем власти и требуют проведения новых выборов без Лукашенко.

21.50. Неизвестные бьют стекла в доме правительства, толпа хлынула к входу в здание.

21.52. В фейсбуке и твиттере появляются сообщения «Начался штурм дома правительства». Лидеры оппозиции призывают не поддаваться на провокации и сохранять спокойствие.

21.55. Внутри здания спецназ со щитами и дубинками. Несмотря на это, демонстранты пытаются проникнуть внутрь.

22.00. Возле входа в дом правительства участники протеста выставили оцепление во избежание дальнейших провокаций.

22.15. Наступила пауза. Похоже, обе стороны просто не знают, что делать дальше.

22.20. Забаррикадировавшийся при помощи щитов и шкафов в Доме правительства спецназ предпринял попытку контратаки. Бойцы пробовали оттеснить собравшихся от здания, но у них ничего не получилось.

22.30. Ещё одна попытка контратаки перерастает в массовую потасовку прямо на ступеньках. Есть пострадавшие с обеих сторон. Люди скандируют: «Мы не боимся, не боимся! «Мы же белорусы!».

22.32. К площади Независимости прибывает большое количество армейских грузовиков с солдатами внутренних войск и спецназом.

22.35. Неожиданно к крыльцу дома правительства сбоку выбегает несколько сотен спецназовцев и оттесняет демонстрантов от входа. Опять пауза.

22.37. Со стороны проспект к дому правительства приближается несколько тысяч солдат внутренних войск в полном обмундировании – со щитами и дубинками. Часть демонстрантов сразу уходит с площади.

22.40. Очевидно, сейчас будет разгон. Количество сотрудников спецслужб на площади не поддается подсчёту. Санников призывает милицию не идти против собственного народа.

22.45. Людей возле дома правительства отсекли от основной группы и стали избивать. Подъезжают автозаки – машины для перевозки задержанных. Начался разгон.

22.47. На площади паника, сотни избитых демонстрантов. Спецназа 2-3 тысячи бойцов, они избивают людей без разбору, вытесняя с площади. Много пострадавших журналистов.

22.55. Среди пострадавших кандидаты в президенты.

23.00. Толпа рассечена на несколько больших групп, спецназ вытесняет людей с площади, применяя газ и электрошокеры.

23.30. Задержан Виталий Рымашевский, находившийся в больнице с травмами и Николай Статкевич.

23.40. На площади Независимости остались только сотрудники спецслужб. Задержания продолжаются на проспекте Независимости и в прилегающих дворах. Часть людей направилась обратно к Октябрьской площади. Фактически, зачистка идет по всему центру города.

00.10. Основной соперник Лукашенко – Андрей Санников арестован вместе с женой. Он сильно избит.

00.20. Задержан Григорий Костусев – один из оппозиционных кандидатов в президенты.

00.30. Офис Владимира Некляева захвачен спецслужбами. Все, находившиеся там, арестованы.

01.00.  По предварительным данным правозащитников, количество пострадавших  — около 500 человек, 100 из них находятся в разных больницах города. Задержанных – не менее 1000 человек.

01.20. Владимира Некляева забрали из больницы неизвестные в штатском. Позже выяснилось, что это —  сотрудники КГБ.

01.40. Задержан Дмитрий Усс – кандидат в президенты.

02.00. Взят штурмом офис правозащитного центра «Весна», занимавшегося организацией независимого наблюдения. Вся оргтехника конфискована.

03.00. По предварительно информации, сотрудники милиции арестовывают пострадавших на площади прямо в больницах. Руководители и активисты штабов экстренно эвакуируют своих людей из больниц.

04.40. Взят штурмом офис редакции сайта «Хартия’97», все сотрудники арестованы. Наталья Радина – редактор сайта, избита.

04.50. Сотрудниками КГБ задержан Алесь Михалевич  — кандидат в президенты.

7.10. В эфире БТ министр внутренних дел Анатолий Кулешов сообщил о возбуждении уголовного дела по факту массовых беспорядков. Данная статья предусматривает до 15 лет лишения свободы.

В течение следующих суток по Беларуси прокатилась волна массовых обысков и арестов политических активистов. Также были арестованы и помещены в СИЗО КГБ  все начальники штабов оппозиционных кандидатов и все оппозиционные кандидаты в президенты, кроме Ярослава Романчука. Количество арестованных за участие в протестах 19 декабря 2010 года составило более 1500 человек.

По материалам «Комсомольской правды в Белоруссии», интернет-газеты  «Солидарность», naviny.by, ale.byspring96.org, «Хартия’97», «Наша Ніва».

 

Меняю 15 суток на 15 лет

Как я прожила первые сутки после ареста

За первые сутки после задержания я сменила четыре тюрьмы. В полночь, после разгона демонстрации, меня привезли в спецприемник-распределитель. О, что это было за задержание! В лучших традициях боевиков, с мигалками и воплями в мегафон: «Немедленно остановитесь и прижмитесь к обочине!», — с вытаскиванием нас из машины и с классическим «стоять, руки на капот!».

В это самое время я была на связи со студией «Эха Москвы». Передавала репортаж о событиях на площади по телефону.  Из студии попросили: «Оставайтесь на связи, сколько сможете». Так что утыкаться лицом в стекло машины и класть руки на капот я вовсе не собиралась. И продолжала описывать по телефону, что происходит, одновременно пытаясь стряхнуть с себя повисших на мне ментов. Они хотели отобрать телефон. Я отчаянно сопротивлялась, и еще минуты полторы смогла оставаться на связи.

Нас задерживали в самом центре Минска, на площади Победы, в двух минутах езды от дома. Но мы ехали не домой: моего мужа, кандидата в президенты Андрея Санникова, избили на площади так, что он не мог идти. Мой коллега Илья Кузнецов предложил отвезти нас на своей машине в травмпункт. С нами ехал друг и соратник Леонид Новицкий, для своих – Ленчик.

Когда нас остановили и начали выволакивать из машины, я видела, как мужа бросили на асфальт. Я пыталась подбежать к нему. Меня держали двое. Одному бугаю оказалось не под силу со мной справиться. Вплющивали лицом в стекло, держали  руки на крыше машины. Проезжающие мимо автомобили притормаживали, и пассажиры высовывались из окон, снимая на мобильные телефоны этот киношный захват. Такого шоу в центре Минска они наверняка никогда не видели и плохо представляли себе, что все это значит. Мы с мужем, впрочем, тоже плохо себе это представляли.  

Везли нас по отдельности. Меня – в машине ГАИ аж с тремя сопровождающими. В дороге я слышала переговоры по рации: «Внимание, команда на задержание Статкевича! Команда на задержание Статкевича!» Потом обсуждали, куда девать задержанных, – в Минске не оставалось мест, куда можно было воткнуть все семь сотен человек. Говорили: «Всех остальных – в Минский сельский!» Так менты называли ИВС Минского района. Там я тоже побываю, но позже.

В коридоре спецприемника я три часа простояла лицом к стене. Туда же привезли и мужа, и Ленчика, и Илью, и Статкевича. Так что господа офицеры бросились «оформлять» задержанных мужчин, оставив меня рассматривать оштукатуренную стену. У Статкевича в кармане была горсть конфет. Он успел их сунуть мне. Эти конфеты я буду жевать потом, в СИЗО КГБ, и вспоминать, как мы успели быстро обняться и улыбнуться: нам казалось, что впереди – максимум 15 суток ареста, как всегда.

Потом у меня отобрали ключи и телефон (больше при мне ничего и не было – только сигареты) и выдали взамен обмылок хозяйственного мыла и обрывок туалетной бумаги, текстурой более напоминавшей наждачную. Время приближалось к трем часам ночи, и я с нетерпением ждала, когда же наконец попаду в камеру,– там можно будет поспать. Но после оформления задержания начальник спецприемника скомандовал: «В ИВС ее!» 

Меня вывели из здания и привели в соседнее. Оказалось, с недавних пор за одним забором в Минске соседствуют две тюрьмы: спецприемник-распределитель, где чаще всего и отбывают административные аресты, и изолятор временного содержания. Именно в ИВС и свезли большинство задержанных. Мужчин оформляли на первом этаже, женщин – на втором. Поднявшись на второй этаж, я увидела несколько десятков женщин, сидящих на полу. Небольшими группами их заводили в кабинеты, где по трафарету штамповали протоколы административного задержания. В конце коридора я увидела Наташу Коляду, директора «Свободного театра». Оказалось, их с мужем просто рассек ОМОН, и Наташа оказалась ближе к автозакам, в которые запихивали всех. Наташу и других задержанных продержали в душном автозаке три с половиной часа, прежде чем вывести. Многим становилось плохо, но омоновцы не отпирали дверь. Наташа чудом отделается штрафом на завтрашнем суде и успеет вместе со «Свободным театром» на гастроли в Америку. Правда, их гастроли изрядно затянутся: в квартиру, где живут Наташа и ее муж Николай Халезин, художественный руководитель «Свободного театра», придут с обыском и будут расспрашивать, где они  – сообщники организаторов массовых  беспорядков.

«Ага, читаем-читаем!» — воскликнул милиционер, оформлявший протокол, когда я назвала фамилию. До конца дежурства у них было полно времени, торопиться было некуда, и ментам захотелось политической дискуссии в спокойной обстановке, когда уже можно расслабиться и не бить, не пинать ногами, не заталкивать в автозаки. Можно и насладиться светской беседой.

Трое в форме принялись убеждать меня в слабости оппозиции.

— Но если мы такие слабые, зачем нас разгонять с оружием и арестовывать семь сотен человек?

— А чего б нет, — отвечали менты, — если мы вас не боимся? Вот когда вы начнете переворачивать наши машины, бить нас, сопротивляться, — мы будем вас бояться и уважать. А пока не переворачиваете машины, за что вас уважать?

С такими доводами спорить, конечно, бесполезно. Еще никто в мире не опроверг железный постулат «против лома нет приема» и его логическое продолжение «окромя другого лома». Оппозиция с ее вечным гандизмом и ненасильственными акциями протеста, оказывается, не может вызывать уважение силовиков. Вот если взять в руки вилы и куски железной арматуры – тогда все будет по-другому. Нас будут уважать. Пока ты безоружен – ты для них ничто.

«Оформленных» женщин уводили в автозаки, готовые к отправлению. Так что в шесть утра я уже сидела на железной лавке в относительном тепле. Нам вернули изъятые вещи, и мы звонили родным. Мама сказала, что мужа увезли прямо из спецприемника в КГБ. Тогда я еще не думала о тюрьме. Решила, что на допрос, и почти успокоилась. Вот только волновалась, как он сможет идти по лестнице, – во время разгона, когда муж упал, какой-то спецназовский оголец со всей дури опустил свой щит на его колено. До машины тогда Андрей допрыгал на одной ноге, опираясь на меня и Ленчика. А как оно там, в КГБ?

Впрочем, я надеялась на лучшее. На то, что мужу прямо из КГБ вызовут «Скорую», отвезут в травмпункт, – они же не могут не увидеть, что он еле ходит и нуждается в помощи. А со мной и подавно все будет в порядке – утром всех задержанных развезут по судам, где впаяют по 15 суток за участие в несанкционированной акции. Значит, вскоре после Нового года мы все вернемся домой.

В семь утра девушек все еще заводили в автозак. От нечего делать я вышла в Интернет с мобильного телефона и открыла сайт «Хартии’97». Прочитала ночные новости: ночью взломали двери в квартире Александра Отрощенкова, пресс-секретаря моего мужа, и нашего друга Дмитрия Бондаренко, главного менеджера избирательной кампании. Обоих увезли в неизвестном направлении. И, наконец, последняя новость на сайте: сотрудники КГБ взломали дверь офиса «Хартии» и арестовали редактора Наталью Радину. Тут автозак тронулся, и конвоиры потребовали выключить телефоны.

Нас привезли в ИВС Минского района – я до сих пор не знаю, где он находится. В автозаке было больше 30 женщин. Нас снова долго и нудно оформляли, заполняли какие-то протоколы, потом повели на дактилоскопию. На мой возмущенный возглас «сколько можно, у меня ночью отпечатки пальцев уже снимали в городском ИВС!» милиционер горестно вздохнул: «Так у нас же денег нет на общую базу данных! Да ладно бы только на базу данных – протекающие заржавевшие трубы мы и то поменять не можем. Скоро здание к едрене фене развалится!» Потом, правда, мент вспомнил, что разговаривает с «политической», и добавил: «Зато мы властью довольны!»

Ага, довольны, держи карман шире. Спецназовец, который заталкивал меня в автозак, на прощание улыбнулся и заговорщически шепнул: «Пора менять лысую резину!» Это был один из предвыборных лозунгов моего мужа. «Не беспокойтесь, скоро поменяем!» — ответила я.

В камере, часть которой занимал помост-нары, нас было восемь человек. География – Брест, Гродно, Борисов, Бобруйск, Барановичи, Минск. Все, кто не из Минска, специально приехали 19 декабря на площадь. Среди сокамерниц – Ирина и Света Панковец, мама и сестра известного белорусского журналиста Змитера Панковца. Они пытались меня успокоить: «Да вы не переживайте, Ира! Может, вашего мужа еще и не посадят!» Стыдно признаться, но я была спокойна, как удав. Дальше 15 суток моя фантазия не простиралась. И напрасно. Говорят же умные люди, что всегда нужно готовиться к худшему. А мой идиотский оптимизм рисовал мне картины триумфального выхода на свободу через 15 суток и счастливого воссоединения семьи. Обидно, конечно, что Новый год придется встретить за решеткой, но уж выйдя, мы с Андреем так отпразднуем! Всех позовем: и Диму Бондаренко, и Наташу Радину, и Сашу Отрощенкова, и Ленчика, и Илью.  Жаль было только трехлетнего сына Даньку, которому предстоит  двухнедельная разлука с родителями. Но его бабушка и дедушка – это я точно знала – смогут посвятить эти две недели горячо любимому внуку. Тем более что у него впереди столько интересного – утренник в детском саду, поздравление Деда Мороза, елка, которую нужно будет нарядить. В общем, Даньке предстояли сплошные развлечения. А то, что мы можем и не вернуться домой, мне в голову не приходило.

Соседки рассказывали, как они оказались на площади. Адвокат из Гродно Валентина приехала вместе с сыном-студентом. Сына тоже задержали. «Теперь моего ребенка наверняка исключат из университета. Что же с ним будет?» — вздыхала Валентина. «Не переживайте, уедет учиться за границу», — говорила я. Кстати, потом, когда студентов, задержанных на площади, начали отчислять, 50 польских университетов объявили, что берут всех отчисленных к себе на учебу бесплатно. Так что с сыном Валентины все в порядке. А вот ее, как я потом случайно узнала, лишили адвокатской лицензии – за арест 19 декабря.

Лена из Бреста – дочь местного «вертикальщика». Отцу она сказала, что едет к подруге  в ближайший райцентр. Лена волновалась, как отнесется папа к ее задержанию на площади, но еще больше – как отнесутся к папе другие «вертикальщики».

Алеся из Борисова – известная белорусская диссидентка еще с советских времен. На площадь она пришла, уже экипированная для отсидки: с рюкзаком с фруктами, водой, хлебом, сигаретами. Ее муж тоже был задержан.  Утром, еще из автозака, Алеся звонила шестнадцатилетнему сыну: «Ты что, думаешь, если маму арестовали, так можно в школу не ходить? Быстро собирайся, ты еще успеешь!»

В камеру зашел начальник ИВС и предупредил: «В суд вас повезут днем». Мы, уставшие от ночных приключений, дружно повалились на доски и заснули. Я мысленно поблагодарила маму, которая утверждала, что в пуховике на площади будет холодно, и заставила надеть ее шубу. А в теплой и мягкой шубе, как выяснилось, можно спать даже на досках.

Потом пришел милиционер со списком и зачитал фамилии тех, кому «с вещами на выход», то есть в суд за пятнадцатисуточным новогодним подарком. Прозвучали все фамилии, кроме моей.

— А мне что делать?

— А вы ждите. Поедете со следующей партией.

Спустя полчаса пришли за мной. Я не поняла, почему начальник ИВС на прощание сжал мой локоть и прошептал: «Удачи!» Странно, к чему патетическое прощание, если через несколько часов я вернусь сюда отбывать свои 15 суток?! Это потом я начну ловить и анализировать каждое сказанное слово, пытаясь понять, что оно может для меня означать и к чему вообще было произнесено. А тогда, 20 декабря, недоуменно передернула плечами: странный какой-то дядька, и зачем он со мной прощается?

Во дворе ИВС стояли автозак и милицейская машина. Меня повели в машину. «Ну надо же, персональная доставка в суд!» — все еще не понимала я, что происходит. Милиционеры сели со мной на заднее сиденье с двух сторон. Я успела подумать, что это как-то подозрительно смахивает на серьезный конвой, но все еще запрещала себе думать о чем-либо, кроме суда.

— А куда мы едем? В какой суд?

— Не знаю, — буркнул водитель.   

Осознание того, что происходит что-то странное, пришло лишь тогда, когда машина выехала на проспект Независимости. Мы приближались к зданию КГБ. Машина въехала в арку, проехала мимо поднятого шлагбаума и остановилась во дворе. Спустя несколько минут появился человек в форме и  что-то сказал конвоирам. Меня повели в здание, которое я никогда не видела, но сразу догадалась: это и есть знаменитая «американка», СИЗО КГБ, бывшая внутренняя тюрьма НКВД  БССР.  Милицейский конвой исчез, и в дело вступили кагэбэшные конвоиры.

Меня отвели в следственное управление (между тюрьмой и следственным управлением – небольшой закрытый дворик). Следователь КГБ Максим Миронов объявил, что я задержана по подозрению в совершении преступления по статье 293 Уголовного кодекса. И любезно придвинул мне УК, чтобы я смогла хоть узнать, за что арестовали. В кодексе было написано: «Статья 293. Массовые беспорядки. Наказывается лишением свободы на срок от 5 до 15 лет». И это вместо 15 суток?..

Конвоир повел меня в тюрьму. Оформление было долгим, с подробной описью моих вещей, с бубнежом дежурного: «Шарф типа «оренбургский платок. Сапоги типа «угги». Шуба из енота». Такое знание особенностей женской одежды и обуви удивило. Я даже подумала: а может, здесь вообще полно женщин? Вся тюрьма ими забита, и каждый день арестовывают новых, так что все точно знают, как называются модели сапог и курток? Все это мне еще предстояло выяснить. Придавленную перспективой пятнадцатилетнего заключения, меня повели в камеру. Дверь захлопнулась, и началась совсем другая жизнь.

Плотность населения

Как разместиться всемером в четырехместной камере

Когда за тобой с лязгом захлопывается массивная дверь камеры, на твой мир  с таким же лязгом опускается огромный железный занавес, в долю секунды разделяющий его, мир, и всю прошлую жизнь надвое. Все, кто здесь, с тобой, в тесном пространстве камеры, — это свои. Все, кто за дверью, — чужие. Враги.

«Своими» оказались две интересные блондинки в возрасте от тридцати до сорока, Лена и Света. В камере – две шконки, застеленные явно присланными из дома пледами. Других спальных мест не видно.

— Простите, а где я буду спать?

— Под кроватью. Не беспокойтесь, доска сюда прекрасно поместится.

Обернувшись, вижу, что за мной в камеру внесли доску.

— Вот ваш шконарь! – сказал охранник.

— Простите, как вы сказали?..

— Шконарь!

Видала я такие шконари в детстве. Пять лет мне пришлось провести в интернате для детей, больных сколиозом. Наши искривленные позвоночники исправляли в том числе и досками. Их клали на кровати, а уже сверху – матрацы. Сон на жесткой поверхности должен был нас исцелять. Правда, тогда я не знала, что эта ставшая ненавистной за пять лет деревяшка называется шконарем. Зато к казенным домам мне не привыкать – опыта набралась еще в детстве.

Лена помогла мне запихать шконарь под свою койку и разложить матрац. Предложила сигарету.

— За что вас сюда? – спросила она после первой затяжки.

— За организацию массовых беспорядков! – отрапортовала я.

— А, ну не переживайте: не вы первая, не вы последняя.

— В смысле?..

— Утром мы сидели в другой камере. Так вот, привезли двух девочек – Наташу и Настю. Мы уложили их поспать, а потом нас сюда перевели.

Боже, как мне стыдно до сих пор за тот проблеск радости! Я сразу поняла, что речь идет о моей подруге и коллеге Наташе Радиной, которая много лет редактирует самый популярный в Беларуси оппозиционный сайт «Хартия’97», и активистке молодежной организации «Малады фронт» Насте Положанке. Мне бы возмутиться – какого черта девчонок арестовали! Но никак не получилось справиться с этой первой гнусной радостью: «Ура! Я здесь не одна! Возможно, мы даже встретимся!»  (Кстати, мы-таки встретимся. На следующий же день. А с Настей и вовсе проведем месяц вместе. Причем неделю – на одной шконке.)

— А вас, девочки, сюда за что?

— А мы – экономистки! – с удовольствием объяснила Света. – Обвиняемся в экономических преступлениях.

Оказалось, обе – бизнес-леди. Света обвиняется в мошенничестве, Лена – во взяточничестве. Света сидела в СИЗО уже девять месяцев, Лена – три. Причем Лену арестовали на всякий случай вместе с мужем, который был за рулем и подвозил ее. Мужа через трое суток освободили, и первую передачу он смог передать жене лишь на пятые сутки. Все это время Лена оставалась без зубной щетки, сигарет, сменной одежды и всяческих предметов гигиены. Поэтому ровно через 15 минут после моего появления в камере Лена выдала мне розовые резиновые тапочки (к тому времени она обзавелась вещами на все случаи жизни, да еще с запасом) и пластмассовую коробочку с сигаретами – в тюрьму сигареты можно передавать только россыпью, а не пачками, так что курильщики хранят их в пластмассовых коробках из тех, в которые в супермаркетах расфасовывают полуфабрикаты. Потом заварила кофе – было шесть вечера, и раздавали кипятильники. 

Придя в себя и осмотревшись, я обнаружила полное отсутствие параши.

— Девочки, а как здесь с туалетом вообще?

— В некоторых камерах есть унитаз. Вот мы еще сегодня утром именно в такой и сидели. А буквально перед твоим появлением нас сюда перевели. Так что будем стучать в кормушку и просить, чтобы вывели. Потому что по расписанию вывод в туалет – два раза в сутки, в шесть утра и в шесть вечера. Но говорят, что можно и попроситься. Вот только после отбоя уже не выведут, хоть умри.

Потом в камере включили телевизор: по расписанию просмотр телепередач разрешен в шести вечера до отбоя – до десяти. По телевизору показывали пресс-конференцию Лукашенко, который рассказывал, что все беспорядки организовали отморозки-кандидаты. Потом показали публичное покаяние кандидата-оппозиционера Ярослава Романчука. Он читал по бумажке, сбиваясь, подлый текст, автором которого явно не мог быть. Опять прозвучало: «Санников, подогреваемый своей женой Ириной Халип…». Все было ясно: главным экстремистом и отморозком государство решило назначить меня. Еще из выступления Лукашенко стало понятно, что арестованы все кандидаты в президенты, кроме Романчука. Сокамерницы сочувственно переглядывались: они понимали, что сидеть мне придется долго. Возможно, дольше, чем  кандидатам в президенты.

Перед отбоем Света растянулась на своей койке и задумчиво сказала:

— А в принципе здесь не так уж и плохо. Однозначно, говорят, лучше, чем на Володарке, в ментовском СИЗО. Там, говорят, лежать днем вообще нельзя. А мы тут спим целыми днями или просто валяемся, книжки читаем. Вот сейчас мне бы только любимого под бок…

— А мой как раз где-то здесь, — ответила я. —  Возможно, прямо за стенкой.

— Ой, а у меня тоже, может быть, за стенкой на соседней койке какой-нибудь кандидат? Их же вроде всех арестовали!

— Ага, и если учесть, что мужиков подолгу в одной камере не держат, а все время переводят туда-сюда, то, может быть, у тебя за стенкой все кандидаты успеют переночевать, — включилась в фантазирование Лена.

— Ну что ж, отлично, — ответила Света. – Вот выйду из тюрьмы и буду интервью за деньги давать: «Я переспала со всеми кандидатами в президенты!»

После отбоя я заползла под шконку и кое-как устроилась на неудобном дощатом лежбище. Никакие ужасы в голову не лезли, наоборот, наступило полное спокойствие. Все происходящее было настолько абсурдным, что я твердо верила: это не может быть всерьез и уж тем более надолго. И если даже предположить, что это не сон, а просто морок, массовая галлюцинация и всеобщее помешательство, все это должно пройти, рассеяться, забыться очень быстро. Говорят, первые ночи в тюрьме большинство вообще не может заснуть. Со мной это произойдет потом, а в ту первую ночь в СИЗО сон окутал меня очень быстро. Перед тем, как провалиться в него окончательно, я вдруг вспомнила, что в пятницу у моего Дани новогодний утренник в детском саду. Он очень хотел пойти на утренник («Мама, а можно, я оденусь в костюм машинки?»). Мгновенно прибавив трое суток к моменту водворения в СИЗО, я поняла, что мы успеем на утренник: трое суток закончатся как раз в четверг вечером, и я вернусь домой. Так что заснула я спокойно и почти радостно: я все успею, у нас будет и утренник, и елка, и Дед Мороз.

В шесть утра кормушка открылась, и нам скомандовали: «Подъем!» В окошко сунули кипятильник, и сонная Света метнулась, успев схватить его. А иначе – камера останется без чая и кипятка до обеда, ведь кипятильник выдают три раза в день. Кто не успел – тот опоздал. Я высунула голову из-под шконки, не сразу сообразив, где нахожусь и кто эти люди.

— О, смотри, Лен, первая леди из-под лавки выползает! – захохотала Света.

Она не злорадствовала – просто таков, как выяснилось, стиль общения в камере. Чтобы не впасть в депрессию, нужно много смеяться. Нет, не так: нужно громко ржать, гоготать, подшучивать друг над другом (это непременное условие, потому что если все начинают жалеть себя и друг друга, становится невыносимо). Мы ржали все время. Часто ночью  кормушка открывалась с грозным окриком: «Прекратить шум после отбоя!» И женский хохот из другой камеры тоже слышали. И начинали смеяться еще громче. Это был сигнал нашим знакомым из второй женской камеры: девчонки, у нас тоже все в порядке, мы не сдаемся и смеемся вместе с вами.

Все утро я расспрашивала сокамерниц о здешних порядках. Ничего, отвечали они, жить можно. Условия относительно нормальные, вот на Володарке, говорят, и по сорок человек в камерах бывает, и лежать днем нельзя, а у нас здесь,  как в пионерском лагере: после утреннего обхода можно ложиться спать, да и днем послеобеденный сон – это святое. А чем, собственно, здесь еще заниматься? Здесь главная задача – убивать время. Потому что оно невыносимо. У всех арестованных отбирают часы, и сутки разрастаются, как раковые клетки. Они кажутся бесконечными. Отсутствие ориентации во времени – это действительно очень тяжелое испытание. Спустя несколько дней я, как и мои сокамерницы, научилась ориентироваться по звуку, будто летучая мышь. Прогрохотала телега с кастрюлей – значит, завтрак, семь утра. Врубилась громкая музыка – половина девятого, первая смена пошла на прогулку. Взлетела стая ворон с громким карканьем – половина пятого вечера. А ночью и вообще, если прислушаться, можно различить бой часов на башне здания, что напротив КГБ.

День казался бесконечным. Когда за маленьким окошком под потолком, в которое можно рассмотреть кусок того, что называют «небом в клеточку», окончательно стемнело, за мной пришли. А Лене и Свете велели собираться с вещами на выход. «Блин, опять переводят! Интересно, куда? — заговорили они, бросаясь собрать свои пакеты. – А ты не переживай, мы твои вещи соберем!» Собирать мне, впрочем, было еще нечего, если не считать шконаря, матраца и миски с кружкой.

В следственном управлении КГБ меня первым делом ознакомили с постановлением о создании следственной группы по делу о массовых беспорядках. В группу вошли следователи КГБ и МВД, да еще и прикомандированных из разных областных управлений включили. Получалось, что на каждого арестованного – персональный следователь. Все говорило о том, что готовится громкое уголовное дело с показательным судом и суровыми приговорами. На обороте нужно было поставить свою подпись: дескать, с постановлением о создании следственной группы ознакомлена. Я кинулась читать фамилии тех, кто уже подписал, чтобы узнать, кто еще арестован. Подписей Наташи и Насти не было. Зато я узнала, что арестован политолог Александр Федута из штаба Владимира Некляева, христианский демократ Павел Северинец из штаба Виталия Рымашевского, председатель Объединенной гражданской партии Анатолий Лебедько (партия выдвинула кандидатом как раз-таки Романчука, который накануне каялся, оговаривая всех остальных, но и это, как оказалось, не спасло лидера партии). 

Следователь мне достался из прикомандированных – Александр Лавренчук в мирной жизни, как выяснилось, работает следователем в Гродненском областном УКГБ. Его выдернули из Гродно с важной миссией – разоблачить преступный антигосударственный заговор. «Я все равно докажу, что вы лично организовали массовые беспорядки!» — с гордостью заявил он по окончании допроса. Я от дачи показаний не отказывалась, добросовестно рассказывала, что видела на площади. Оказалось, видела я куда меньше, чем показывали телеканалы. Оно и понятно: когда находишься в одной точке большой толпы, никогда не разглядишь, что происходит даже в двадцати метрах от тебя. А тех, кто бил стекла в Доме правительства, я и подавно не видела – их плотно окружили телеоператоры и фотокорреспонденты, так что, даже подойдя близко, я не могла увидеть их лица – только плотно сомкнутые спины операторов и вспышки фотоаппаратов. Так что, по логике нормального следствия, я даже и в свидетели-то не годилась – ничего существенного не видела. Но поскольку меня назначили главной террористкой, следователь аж разбух от важности спецзадания и небывалого кредита доверия, которое выдала ему власть: скромняге из Гродно, всю жизнь копающемуся в мелких взятках, доверили  допрашивать фактически мировую террористку номер 2 (после Бен Ладена, конечно)! Мне казалось, что еще немного – и Лавренчук или взлетит к потолку, как воздушный шарик, или лопнет. В тот момент я поняла, что означает выражение «его распирало». Вернее, я это увидела.

В камеру меня привели около девяти вечера. Я еще не ориентировалась в тюремном пространстве и не сразу поняла, что меня привели совсем в другую камеру. Эта была тоже маленькая, но четырехместная, с двухъярусными нарами. На нарах сидели женщины. Их было как-то подозрительно много для этого небольшого помещения. Выяснилось, что я на этом празднике жизни – седьмая. И тут я увидела Наташу Радину и Настю Положанку.

— Ну что? – спросила Наташа.

— Да вот, допрашивали. Не понимаю, чего от меня хотят.

— Думаешь, я понимаю? Меня тоже допрашивали, я объясняла, что журналистка, но с ними разговаривать – что с бревнами.

— Так, девочки, разговоры потом! Человека нужно накормить после допроса! – строгим голосом пионервожатой сказала маленькая женщина лет сорока. И сунула мне в руки тарелку.

— Нет-нет, спасибо, я не хочу есть! – пыталась отказаться я. За двое суток после задержания о еде я не вспомнила ни разу. Утром, когда разносили кашу, я вообще не сообразила, что это значит. Не было не только мыслей о еде, но даже чувства голода.

— Это пройдет, ешьте немедленно! Потом будем знакомиться.

Сил отказываться у меня не было. Я послушно уничтожила содержимое тарелки и только потом сообразила, что это было вкусно.

— Простите, а это была какая еда? – косноязычно сформулировала я.

Маленькая женщина захохотала: «Вот, все в самом начале именно так себя ведут! Ничего, ко всему привыкнете. А ели вы овощной салат с охотничьей сосиской. Не думайте, это не тюремная еда. Это мне передают родственники».

Женщина оказалась чиновницей Ирой, обвиняемой во взяточничестве. Ее соседка, уже ставшая подругой – в тюрьмах, как мне рассказали, в ходу слово «подружайка», — бухгалтер Нина, обвиняемая в неуплате налогов на огромную сумму. Нина сидела практически со всеми руководителями фирмы, где она работала, – шесть человек были разбросаны по разным СИЗО, потому что дело вел Департамент финансовых расследований¸ у которого нет своего изолятора. Так что Нине еще повезло, что она попала в СИЗО КГБ. До того она успела отсидеть несколько месяцев в СИЗО на Володарке и по собственному опыту могла утверждать, что здесь лучше, насколько вообще может быть лучше в тюрьме. Но все, как известно, познается в сравнении, и оказывается, что «американка» лучше «Володарки», а «Володарка» наверняка лучше концлагеря. Правда, когда моего мужа перевели из «американки» на «Володарку», он написал мне, что  после мрачного СИЗО КГБ тюрьма на Володарского — просто образец гуманного и корректного отношения к заключенным. 

Оказалось, что других женщин в тюрьме нет, – нас всех собрали в одной камере. Тут я заметила, что к стене прислонены три шконаря, а места на полу едва хватит для одного. В камерах с двухъярусными нарами первый ярус слишком низкий, так что под койку с доской ну никак не влезешь.

— Девочки, а что мы ночью будем делать?

— Никаких проблем! Две Иры лягут валетом на одной нижней койке, Наташа с Ниной на другой, а Настю мы уж как-нибудь на доску уложим.  Матрацев и одеял хватит.

Укладываясь на узкую шконку с чиновницей Ирой, я вспомнила выражение «ляжем – сравняемся». Нет, подумала тут же, правильнее будет «сядем – сравняемся». Ира занимала высокую должность в Минском облисполкоме и с легкостью входила в высокие кабинеты. А я ходила на оппозиционные митинги и презирала тех, кто работает во власти. На одной шконке мы стали совершенно одинаковыми. Спорить о политике не хотелось. У нас были другие задачи: каким-то образом вдвоем угнездиться на узкой неудобной койке и попытаться заснуть. Потому что сон в тюрьме – спасение. Он убивает время. И позволяет с облегчением думать, что еще один день заключения позади. В любом случае и при любом приговоре ты становишься на день ближе к свободе.

Любовница Сталина

Как распознать «наседку»

Мой третий день тянулся бесконечно. Утром из всех камер забрали телевизоры. «Экономистки» вздохнули: все из-за вас, политических. Чтобы вы никакие новости не узнавали, нас лишили сериала «Маргоша»… Увы, нашим сокамерницам так и не удалось больше посмотреть их любимый сериал. Мне перед ними до сих пор неудобно. Потому что их проблемы начались с нашим появлением.

Нас было семеро в четырехместной камере, и мы с Наташей Радиной учились писать письма домой. Учились практически под диктовку старожилов.

— Я вот маме пишу: «Камера у нас шикарная, с унитазом», — говорит Наташа, отрываясь от бумаги.

— Ты что! – замахали руками сокамерницы. – Цензура такое не пропустит!

— А что тут такого?

— Никакой конкретики, никаких описаний, — объясняет Ира. — Вот я однажды сдуру написала, что меня перевели в другую камеру, так письмо вернули – сказали все вычеркнуть. Нельзя упоминать третьих лиц. Если напишешь, что, мол, не волнуйся, мама, мне соседка по камере теплый свитер одолжила, — все, не пройдет. Писать можно только общие фразы типа «у меня все хорошо» и просить, чтобы передали нужные тебе вещи или лекарства. Больше ничего нельзя.

Мы еще не знали, что даже эти простые фразы «у меня все хорошо, передайте, пожалуйста, спортивный костюм» все равно не пройдут. Просто потому, что государство решит запретить нам переписку вообще. Я не знаю, в чьи руки попадали  и в какой сейф складывались наши письма. Мы все писали каждый день. Наши родные и друзья – тоже. В тюрьме нас, политических, было 23 человека. Можно только предположить, сколько мешков мертвых писем по сей день хранится где-то в архивах – со всеми нашими просьбами и беспомощным враньем вроде «у меня все замечательно, чувствую себя как в пионерском лагере».  

Спустя полгода у дверей  КГБ я встретила Нину. Нина забирала свои вещи, а я пришла забрать деньги, которые оставались в тюрьме. Мы обнялись. Нина, как выяснилось, накануне была освобождена. Ее приговорили к «химии», но она попала под амнистию. И была освобождена вместе со всей своей фирмой в зале суда. Она мне рассказала, что чиновнице Ире дали шесть лет тюрьмы.  А моя сокамерница Лена в конце концов получила новое обвинение: ей переквалифицировали статью «мошенничество» с первой на четвертую часть, которая предусматривает до 15 лет лишения свободы. Ее в то время судили в  закрытом режиме. Когда я рассказала об этом Насте, она прокомментировала: «Лучше бы Ленка с нами шла массовые беспорядки устраивать».  Кстати, Лену освободили в зале суда 10 марта 2012 года. Ее оправдали, и, разумеется, за полтора года в СИЗО КГБ никто перед ней даже не извинился. Вероятно, в их представлении Лена должна до конца своих дней благодарить государство за то, что, разрушив ее жизнь и бизнес, оно все-таки ее пощадило. А ведь могло бы и расстрелять.

Днем чиновницу Иру, бухгалтера Нину и Настю из «Маладога фронта» перевели в другую камеру. Нас осталось четверо – ровно по числу шконок. Но едва мы, радуясь внезапному расширению пространства, разложили свои матрацы, кормушка открылась и дежурный строго сказал: «Нижнее место не занимать!»

Старожилы Лена и Света вычислили мгновенно:

— Или совсем инвалида парализованного привезут, неподвижного, или «наседку». Скорее второе. Потому что плевать им, в состоянии ли человек забраться на верхние нары. Так что, граждане «политические», готовьтесь: это по вашу душу.      

Вообще правила тюремного общежития просты: кто «заехал» первым, тот занимает нижнее место, следующий – верхнее, а если кого-то приводят, когда все спальные места заняты, ему и выдают шконарь. Чтобы администрация потребовала освободить для кого-то место – такого не бывает в принципе. За исключением случаев, когда в камеру подсаживают «наседку». Наседка не будет спать на полу, ей создаются относительно комфортные условия. А единственная деталь комфорта в тюрьме – это как раз-таки наличие собственной шконки.

Мы с Наташей Радиной вздохнули: девчонки сидят давно, а мы все еще новенькие. Значит, нам и придется спать валетом. Потому что шконарь, во-первых, с трудом можно втиснуть, во-вторых, если даже и втиснешь, он парализует жизнь в камере: не пройти ни к унитазу, ни к столу, которые, кстати, находятся на расстоянии одного шага друг от друга. К тому же ночью по полу страшно дует от открытой форточки. А в тюрьме нужно пытаться сохранить здоровье. Болеть в тюрьме совсем плохо.

Дверь камеры открылась, и к нам вошла крепкая тетка лет шестидесяти в норковой шубе и шапке. Представилась Таней Ивановой. Плюхнулась на свободную – специально для вас, мадам! – шконку и заголосила:

— Ой, девочки, да что ж это за беспредел! Я с другом в ресторане «Минск» ужинала, потом вышли – смотрим, народу много, что-то в мегафоны говорят. Мы решили, что концерт на площади, пошли посмотреть, а тут – спецназ, нас в автозаки затолкали. Я трое суток в ИВС провела, а теперь вот сюда перевели. Обвиняют в организации массовых беспорядков. А мой Женя – вообще гражданин России, в «Газпроме» работает, не знаю, что с ним.

Она показала нам постановление о задержании. Там было написано, что Иванова Т.П. вступила в преступный сговор со всеми кандидатами в президенты и, разумеется, со мной и с Наташей и организовала массовые беспорядки. «Экономистки» хихикали в подушки, а мы с Наташей изображали китайских болванчиков – кивали головой и повторяли: «Следствие во всем разберется. Мы вот тоже ни в чем не виноваты, и сидим себе спокойно. Знаем, что разберутся и отпустят. Вас тоже отпустят, так что не волнуйтесь».

Тетка была явно огорчена, что бурная политическая дискуссия не удается. И повторяла попытки вывести нас на разговор о событиях 19 декабря постоянно. Но мы всякий раз обещали ей, что следствие во всем разберется, и разговор так и не состоялся.

Таня Иванова выдавала себя постоянно. Или просто те, кто создавал ей легенду, хреново поработали. Сначала Таня объявила, что вместе с ней в тюрьму КГБ привезли еще пятерых женщин. Но мы-то уже знали, что женских камер в СИЗО КГБ всего две. Значит, их всех должны были разделить между этими двумя камерами. Но больше никого не приводили. Так что легенда провалилась в первые же минуты.

Потом Таня несколько раз путалась с собственными именем и фамилией. Рассказывая истории из жизни, она говорила: «И вот звонит мне бухгалтер и говорит: «Надежда Павловна, срочно приезжайте, очень нужно!» Мы всей камерой начинали хохотать, и Таня-Надя быстро исправлялась: «Это у меня подруга есть, Надежда Павловна, нас все путают». Но имя «Надя» всплывало постоянно, когда счастливая обладательница отдельного спального места на нижних нарах рассказывала истории из своего прошлого. А вот сами истории были действительно интересными. Когда-то она работала в системе советской торговли и тогдашние схемы мошенничества расписывала так увлекательно и с таким знанием дела, что сокамерницы сказали: «Да уж, с таким соседством нам и телевизор не нужен, твои рассказы куда интереснее сериалов. А помнишь, кстати, громкое дело с директрисой магазина «Океан»? Расскажи!». И Таня-Надя рассказывала. Сериалы отдыхали. Лена, кстати, потом предположила, что Таню-Надю когда-то на торговой работе и прищучили. И с тех пор она время от времени выполняет функции наседки в обмен на освобождение от уголовного преследования. Но это так, версия.

Второй крупный прокол произошел, когда Таню-Надю вызвали на допрос. Вернувшись, она сообщила, что Женю уже освободили из тюрьмы как российского гражданина, и он нанял ей адвоката. Но на следующий день пришла официальная газета «Советская Белоруссия», которую выписывала Лена. Там было заявление посла России Александра Сурикова. Суриков сетовал на задержания российских граждан и на то, что никого пока не удалось освободить, но выражал надежду, что к Новому году российские граждане будут на свободе. Ни о каком Жене из «Газпрома», счастливо избежавшем тюрьмы, там не говорилось.

Всю неделю Таня-Надя пыталась разговорить нас, а мы, в свою очередь, пытались уговорить ее написать заявление с просьбой выдать ей второй матрац – шконки очень жесткие, и человеку, страдающему всевозможными радикулитами-остеохондрозами, лежать просто больно. Тетка отмахивалась: «Я здесь не собираюсь задерживаться надолго». Мы, собственно, в этом и не сомневались. Спать Таня-Надя, которую мы прозвали Паханом, ложилась в шубе и шапке. Их она не снимала вообще никогда. А сверху укрывалась одеялом.

Спустя неделю Пахана вызвали на допрос, с которого она вернулась уже за вещами: ее освобождали. И на радостях совсем завралась. Сказала, что адвокат сделал все возможное и невозможное, потому что Женя ему хорошо заплатил. «Представляете, девочки, мне адвокат сказал: «Да я ради вас горы сверну, мне ваш Женя заплатил две тысячи долларов!» Мы-то уже знали порядок оплаты адвокатских услуг. Участие в следственном действии в то время стоило 400-500 тысяч белорусских рублей (130-170 долларов по тогдашнему курсу), и обязательно через кассу. И если бы вдруг придурочный адвокат сказал в присутствии следователя, что получил гонорар в долларах, он уже сидел бы где-нибудь в соседней камере. Тем более что таких гонораров – 2 тысячи долларов за один допрос и какое-нибудь ходатайство — у белорусских адвокатов просто нет. А при освобождении или изменении меры пресечения адвокат и вовсе не присутствует. Подписал бумаги – и вали отсюда. А там, за пределами тюремных стен, встречайся со своим адвокатом, сколько хочешь. Таня-Надя, кстати, утверждала, что ее всего лишь освобождают под подписку о невыезде. «А следователь мне, девочки, сказал на прощание: «Мы встретимся с вами в суде!» Глупая баба даже не знала, что в суды следователи не ходят.  Закончили следствие, передали в суд – и до свидания. Впрочем, это не Пахан плохо сработала, а те, кто ее инструктировал. Могли хоть несколько статей УПК заставить выучить наизусть, чтобы не прокололась. Пока Таня-Надя собирала вещи, мы радостно прыгали вокруг, помогая ей и надеясь на то, что теперь останемся наконец при личных спальных местах. Так и случилось.

Кстати, в другой женской камере тоже ровно неделю провела наседка: беззубая Галюня, рассказавшая, что зубы она потеряла в Гомельской колонии, из которой недавно освободилась. А на площадь пришла, как водится, случайно и снимала происходящее на мобильный телефон, так и оказалась в СИЗО КГБ. Галюню, как и Пахана, обитательницы второй камеры вычислили мгновенно. И стоически ждали неделю, пока ее освободят. Когда их освободили, мы предположили, что дамы, получив свой скромный гонорар, уже стоят в очереди за спиртным, чтобы отметить выполнение задания.

Ночью, когда все наконец лежали на персональных шконках, Лена задумчиво сказала: «Хреновую они все-таки легенду придумали для Пахана. Из нее нужно было сделать любовницу Сталина, которая с тех самых пор кочует по разным тюрьмам в шубе, которую Сталин ей купил. Ну и что, что прошла эпоха? А любовница жива!» Мы согласились: да, в такую легенду мы бы, конечно, поверили. Это на заметку кагэбэшникам – можно сказать, совет на будущее. Чем невероятнее история – тем легче в нее поверить. А максимально приближенные к действительности – «случайно шла мимо митинга и оказалась в СИЗО КГБ» — не проходят. В это не поверят даже такие новички, какими были мы в ту первую неделю.  

Без дыма стало нечем дышать

Как тюремное начальство прекратило голодовку, воспользовавшись моим чувством солидарности с курящими сокамерницами

Первые трое суток мы с Наташей все надеялись, что этот морок закончится и мы выйдем на свободу. Обвинение в организации массовых беспорядков казалось таким абсурдным, что не могло быть правдой. Гэбисты любят, когда их считают сволочами, но терпеть не могут выглядеть идиотами. А с этим обвинением они действительно выглядели идиотами.

Вечером 23 декабря, когда мы надеялись, что уже через пару часов будем дома, и я представляла, как завтра поведу Даньку на утренник, Наташу увели. Я была уверена, что она подписывает постановление об освобождении, но Наташа вернулась со словами: «Они избрали меру пресечения. Эти трое суток мы были задержанными, теперь мы арестованные. Я тому дядьке сказала: «Не думала, что в КГБ работают такие идиоты». Спустя несколько минут увели и меня.

В кабинете сидел гундосый и плюгавый дядька. Он пробубнил, что в отношении меня избрана мера пресечения в виде содержания под стражей, и теперь до суда я буду находиться в тюрьме. Я повторила Наташину фразу: «Не знала, что в КГБ работают такие идиоты». И тут гэбист, сидевший в углу, начал оправдываться: «Это прокурор! Это не наш!» Подтекст был так прост и ясен – «у нас-то не идиоты работают¸ а вотпрокуроры действительно идиоты!» — что больше ничего говорить мне и не хотелось. Неизвестный чекист все сказал прокурору вместо меня. Потом в постановлении об аресте я прочитала, что это был первый заместитель прокурора Минска.

Вернувшись в камеру, я сказала: «Наташка, надо как-то протестовать». Наташа предложила объявить голодовку. И мы объявили. На следующее утро мы письменно известили о голодовке начальника СИЗО. В тот  же день нас отвели в медпункт, где объяснили, что последствия голодовки могут быть необратимыми. Мы, к слову, прекрасно это понимали. Но у заключенных другой формы протеста быть просто не может. Это мы тоже понимали.

Днем я пыталась помочь Свете донести миски с похлебкой от кормушки до стола. Наташа кричала: «Не прикасайся к мискам! Эти вертухаи сфотографируют тебя с миской и объявят, что мы жрем!» Наташа была права. Здесь, в тюрьме КГБ, ожидать можно было чего угодно.

Есть, кстати, не хотелось. Сокамерницы уминали колбасу, присланную из дома, и шоколадные конфеты. А нам хотелось только курить. Через два дня меня вызвали на допрос. Но повели не в следственное управление, а на первый этаж тюрьмы, в административное крыло. И привели прямо в кабинет начальника СИЗО.

Небольшенький компактный человек после «здрасьте» заявил:

— Плохо выглядите!

— Ничего удивительного: у нас в камере слишком много народу, вот мы и делим одну шконку с сокамерницей. Так что выспаться не удается.

— Ну, вы же революционеры, так что должны быть готовы к лишениям.

— А разве я на что-то жалуюсь?

— И как вам здесь вообще?

— Отлично. А вам?

— Пока не разобрался, я только приступил.

Оказалось, что вслед за нами в СИЗО оказался новый начальник. Не знаю, куда девали прежнего, но специально для нас в тюрьму назначили нового начальника – бывшего военного особиста.

— Какие-нибудь жалобы есть?

— Нет. Я только хотела бы узнать о состоянии своего мужа. Его перед арестом избили.

— В порядке ваш муж, я его сегодня видел. Во всяком случае, передвигался он самостоятельно.

Вернувшись в камеру, я увидела, что вместо Наташи на нашей шконке сидит Настя Положанко из «Маладога фронта». Черт, а я же в Наташином свитере!  Ее мама умудрилась передать дочери теплые вещи еще в понедельник утром. Я на четвертые сутки все еще оставалась без передач, и Наташа дала мне запасной свитер.

— Не волнуйся, Наташа сказала, что свитер она тебе подарила. А еще оставила крем для лица и мыло.

— Ее выпустили? – обрадовалась я.

— Непонятно. Ей сказали идти сдавать вещи. Она думала, что выпускают, и хотела оставить тебе все. Но мы ее уговорили поделить кремы и мыло и забрать с собой половину. Здесь никому доверять нельзя.

Девчонки оказались правы: Наташу не выпустили. Ее перевели  в Настину камеру. Рокировочка нужна была для того, чтобы развести нас – голодающих – и прекратить нашу голодовку. Вдвоем легче. По одному – труднее.

В тот же вечер мне наконец принесли передачу. Вкусно пахнущий свежий хлеб «Нарочанский», зефир в шоколаде, печенье, конфеты, любимый сыр «Маасдам», копченая колбаса  — есть тут же захотелось невероятно. Сокамерницы предложили:

— А давай мы шторку повесим, ты спрячешься и погрызешь чего-нибудь, а мы никому не скажем!

— Спасибо, девочки, нельзя мне. Буду держаться. Угощайтесь!

В тюрьме предложение угощаться дважды повторять не нужно. Сокамерницы аппетитно уплетали зефир, а я пыталась писать письмо домой. Тогда мы еще не знали, что наши письма из тюрьмы никуда не уходят. Настя рассказывала про Галюню. Таня-Надя слушала с большим интересом. А еще Настя сказала, что в той камере, откуда ее перевели, унитаза нет. Так что нам в нашей десятой камере сидится куда комфортнее, чем обитательницам четырнадцатой камеры.

А утром кормушка открылась, и дежурный скомандовал: «Всем сдать сигареты!»

— Куда? Зачем? – всполошились мы с Леной.

— В камере голодающая, так что ей может быть вреден табачный дым. Никакого дыма быть не должно. Сдавайте сигареты, вам курить запрещается!

Лишить курильщика в тюрьме сигарет – это все равно что лишить его воздуха. Лена курила постоянно. Сигареты ей присылал муж огромными пакетами. Я увидела ее больные глаза и остановившийся взгляд. И поняла, что не могу человеку, который обо мне заботился первые несколько дней отсидки, доставить эту неприятность.

— Лен, не переживай, я что-нибудь придумаю!

— Не надо, я выдержу. Не хочу влиять на твое решение. Можешь обо мне не беспокоиться, как-нибудь проживу и без курева.

Мы отдали дежурному коробки с сигаретами. Лена свернулась калачиком на шконке. Прежде чем отвернуться к стене, улыбнулась: «Не волнуйся, я в порядке». Злоупотреблять чужим благородством – скверное занятие. А решать свои проблемы за счет сокамерниц – и вовсе последнее дело. Я стукнула в кормушку и спросила дежурного:

— А если я прекращу голодовку, вы сигареты вернете?

— Немедленно вернем!

— Все, я прекращаю! Возвращайте сигареты!

— А вы напишите официальное заявление на имя начальника. Известите его, что прекращаете голодовку.

— Хорошо, уже пишу. Верните сигареты.

Сигареты вернули тут же – я еще не успела достать бумагу и ручку. Лена с наслаждением затянулась и сказала: «Ир, а ведь твоя передача стоит себе нетронутая. Мы только пару зефирин оттуда взяли. Не пора ли нам всем угоститься, и тебе в первую очередь?»

Мы набросились на еду и сигареты, как будто страдали без них долгие годы. «Нарочанский» хлеб, что передала мама, еще не успел зачерстветь, и сокамерницы радостно сооружали на его ароматных ломтях сложносочиненные бутерброды: сыр, колбаса, помидор, огурец. Мы объедались.  К слову, правильно делали, потому что в Новый год правила внутреннего распорядка резко изменили – специальный  подарок  для политзеков – и запретили передавать сыр, сало, любые сладости, кроме леденцов. Так что это был один из последних (а для меня первый) гастрономических тюремных праздников.  

В тот же день к начальнику вызвали Настю Положанку. «Вполне милый дядечка», — напутствовала я ее.

Настя вернулась через час и спросила:

— Ты уверена, что общалась с начальников СИЗО?

— Конечно! Такой небольшого роста, путинский типаж.

— Он. Но, может, это все-таки разные люди? Потому что я только успела войти, а он начал орать: «Вы знаете, кто я? Я здесь царь и бог, а вы все – мрази!» И так все время.

— Настя, я ничего не понимаю. Может, действительно какие-нибудь братья-близнецы?

На следующий день меня снова вызвали к начальнику СИЗО.

— О, уже намного лучше выглядите! – констатировал он.

Лишь в этот момент я все поняла. Его первая фраза два дня назад о том, что выгляжу из рук вон плохо, была рассчитанным ходом. Даже будь я в тот  момент точной копией Элизабет Тейлор в роли Клеопатры, он все равно сказал бы, что я выгляжу плохо. Мое женское начало должно было стать концом голодовки. Я просто обязана была наброситься на бутерброды и фрукты, чтобы убрать изможденность и бледность с лица и воссиять красотой. Но я не связала одно с другим. Вот тогда начальник и выяснил, что в камере курят, и совершил хитрый ход. Сама бы я выдержала. Но создавать неудобства новым подругам, с которыми мне предстоит провести черт его знает сколько времени, ни за что не стала бы.

Начальник подмигнул:
— Ну, вы поняли наконец, какой я выдумщик?

— Поняла. И оценила. А вам-то что до моей голодовки?

— Да вот не люблю, когда у меня в тюрьме голодают. Наташа Радина, кстати, прекратила голодовку сразу же, как ее от  вас  перевели. Все-таки было ошибкой держать вас в одной камере. Вместе вы – деструктивный элемент. А по отдельности – вполне милые дамы. Вам, кстати, повезло больше. Наташа в камере без туалета. А у вас, считайте, вип-камера.

— Так вы Настю специально облаяли, чтобы уравновесить «вип-условия», в которых она оказалась?

— Да это ж я по-отечески!

В тюрьме все равно целыми днями делать нечего, и каждое слово начальника, все диалоги мы обсуждали всей камерой и строили предположения. Было уже ясно, что его бросили на важный участок работы сразу, как только в тюрьме появились мы. Но вот в чем его задача? Изображать, единому в двух лицах, классическую пару «добрый-злой»? Устанавливать с нами контакт и потихоньку склонять к даче показаний или  заявлениям друг против друга? Расшатывать нервную систему то благостными разговорами, то окриками вроде «я здесь царь и бог, а вы все мрази»?  Позже он мне сам скажет: «Моя задача – посеять в каждом из вас сомнения. В самих себе, в своих соратниках, в сокамерниках, в родственниках». Возможно, с кем-то ему это и удавалось. Когда он узнал, что я веду в тюрьме дневник и еще до ареста получила предложение написать о белорусских выборах книгу, он сказал: «Только одна просьба: не называйте там мою фамилию!»

Я пообещала. И потому буду называть так, как мы прозвали его в камере, — Юмбриком.

 

Чайные церемонии в СИЗО КГБ

Как начальник тюрьмы отправлял революционерку Настю на задание

Когда Юмбрик во второй раз вызвал к себе Настю, мы страшно волновались: вот опять сейчас начнет орать, выведет из себя бедную девочку, наверное, у него задача такая. Прошел час, другой, третий, а Насти все не было. «Не иначе, уже расстреляли!» — нервно хихикали мы.

Настя появилась перед самым отбоем. В кабинете начальника СИЗО она провела пять часов. Выглядела уставшей.

— Настя, ну что? Он сильно тебя достал? – начали мы тормошить  сокамерницу.

— Да я вообще не понимаю, чем он хотел! – нервно смеялась Настя. – Он предлагал мне уехать за границу со спецзаданием!

— С каким еще спецзаданием?!

— Ну, он говорил: «А хотите, мы вас выпустим на пару дней, потом организуем коридор на границе, а потом объявим, что вы сбежали? А вы езжайте, куда хотите: хоть в Литву, хоть в Америку. Вам за границей тут же предоставят убежище. Мы обеспечим вам отличный старт: политзаключенная, жертва кровавого режима, — словом, вам кинется помогать весь Запад. И мы тоже будем вам платить. Будете выполнять наши задания – и получать деньги и отсюда, и от Европы со Штатами. Классная идея, не правда ли?»

— И что, пять часов он тебя уламывал?

— Да нет, еще фотографии в мобильном показывал – он там в Оружейной палате и в каких-то закрытых для посетителей покоях Кремля. И рассказывал про свою службу в армии. И вообще нес всякую ерунду. Как будто ему просто нечего делать, и он от нечего делать решил со мной поболтать. Домой ему, что ли, не хочется?

Лена предположила, что Настя просто понравилась Юмбрику, вот он и распускал павлиний хвост. Настя действительно красавица, похожая на Сальму Хайек. С ней флиртовали даже вертухаи. Но пять часов пустого трепа для начальника тюрьмы – все-таки слишком демонстративная трата времени. Конечно, никто всерьез не поверил в историю с побегом и разведкой. Так что мы оставили себе самую простую женскую версию: Настя нравится начальнику СИЗО. А что? И не такое в истории бывало.

Ночью, после отбоя, снаружи послышался неясный шум. Лена сонным голосом прокомментировала: «Пьяный Юмбрик в кормушки бьется, Настю ищет».

С «экономистами» Юмбрик не общался – только с политическими. А нас с Настей вызывал к себе по три-четыре раза в неделю. Наливал чай и вел неторопливые беседы. Тот первый «наезд» на Настю, хихикая, комментировал все так же: «Да это я по-отечески! Воспринимаю Настю как дочку, вот хочу ее перевоспитать и замуж выдать.  Например, за выпускника Академии МВД».

— А если Настя перевоспитается и будет готова выйти замуж, ее выпустят? – спрашивала я.

— Конечно! Но вот только замуж не за Дашкевича – это обязательное условие.

Змитер Дашкевич – жених и соратник Насти, лидер «Маладога фронта», — на площади не был. Он сидел в Жодинском СИЗО с 17 декабря. Его, как любят говорить кагэбэшники, «превентивно изолировали». Но после разгона акции и массовых арестов тех, кто вышел на площадь, Дашкевича почему-то не освободили, а предъявили обвинение. Будто бы он вышел из дома и кого-то избил гвоздодером. Все время, пока мы с Настей сидели в одной камере, она беспокоилась не о себе, а о Дашкевиче: «Вот если бы я знала, что он на свободе, я бы, честное слово, вообще спокойненько сидела».  

Кстати, у самого Дашкевича когда-то был роман со студенткой Академии МВД. Конечно, девушку  исключили за связь с врагом народа. Она благополучно уехала в Польшу. А Настя замуж за Дашкевича тогда еще и не собиралась. Но и выпускники Академии МВД вовсе не являлись к ней в девичьих грезах. Правда, Юмбрику она регулярно сообщала:

— Все, я уже перевоспиталась и хочу замуж! Пора меня освобождать! Я об этом и бабушке сказала.

— Какой еще бабушке?

— Ну, будто вы не знаете!

«Бабушку» сокамерницы показали мне сразу. В пожарный извещатель на потолке, прямо над входной дверью, вмонтирована видеокамера, сказали они. Так что в камере все записывается. И в правилах внутреннего распорядка было написано, что в камерах может вестись аудио- и видеозапись. Кто назвал эту хрень «бабушкой» — не знаю. Но мы активно с ней общались, как один из персонажей «Нашей Раши» — с телевизором.

— Бабушка! – кричали мы. – Ты что, не видишь, Настя готова выйти замуж! Выпускай ее. Бабушка, ты что, еще не врубилась, что мы не организовывали никаких массовых беспорядков?  Так какого хрена ты нас здесь держишь?

А если кому-то из нас приходили плохие вести (хороших, к слову, в тюрьме не бывает) – отказ в удовлетворении ходатайства, продление срока содержания под стражей, — мы грозили кулаком «бабушке» и кричали: «Бабушка, ты старая, потрепанная, выжившая из ума блядь!»

Когда Юмбрик узнал про «бабушку», он долго хохотал: «А представляете, вдруг окажется, что никакой камеры там нет, и вы все это время общались с пожарным извещателем?..» Мы в извещатель не верили. А вот в «бабушку» — очень даже. И потому на всякий случай писали друг другу записки, когда хотели обсудить что-то, не предназначавшееся для «бабушкиных» ушей.

Всякий раз я спрашивала о муже. «Не переживайте, — отвечал Юмбрик, — он в хорошей компании. Соседи в камере у него приличные – взяточники, казнокрады, мошенники». И вообще, часто с гордостью повторял он, народ  здесь собрался достойный: или коррупционеры, или революционеры, не то что на Володарке. Только один маньяк-убийца каким-то образом затесался в «американку». «Это нам прокуратура подсуропила», — вздыхал Юмбрик. Но маньяка в скором времени увезли на психиатрическую экспертизу.

Нас с Настей сокамерницы использовали в качестве переговорщиков с начальником, потому что нас он вызывал часто. «Девочки, спросите, когда вернут телевизоры. И пусть вернут то, что из посылки забрали. И еще: завтра отоварка, пусть разрешит нам всякие запрещенные вкусности: сыр, шоколад, конфеты, зефир…» После изменения правил и резкого сокращения списка разрешенных продуктов наши родственники еще некоторое время присылали все любимые вкусности в посылках. Естественно, оттуда их благополучно изымали и приносили нам бумажку об изъятии, на которой нужно было расписаться. Однажды дошло до смешного: дежурный через кормушку сообщил Насте: «Вам тут пришла посылка, только я вам ее не отдам. Изъято все». «Похоже, дядька возомнил себя почтальоном Печкиным», — решили мы. Вечером Настю вызвал Юмбрик, и она пожаловалась на то, что осталась без посылки.

— Так напишите заявление на мое имя! – посоветовал он.

Настя написала заявление: «Прошу вернуть мне изъятые продукты». Начальник поставил резолюцию: «Вернуть немедленно!»  А вечером мы пировали. Кроме любимых сладостей, которых так не хватает в тюрьме, в посылке были четыре банки разных соусов –  соевый, тартар, острый и еще какой-то с ананасом. Это была едва ли не главная наша радость за все время, потому что даже безвкусные тюремные макароны или картошка при добавлении хоть капли острого соуса обретали вкус и переставали быть просто казенной пайкой. От этих пластмассовых баночек веяло свободой, возможностью выбора, запахом нормальной жизни. С тех пор вся наша камера писала домой: «Все, что не принимают в передачах, присылайте в посылках». А Лена и Света, поначалу опасавшиеся нас – кто его знает, какие еще лишения, кроме отсутствия телевизора, ждут их из-за вынужденного соседства  с «политическими», — отныне радостно потирали руки: «Нет, ну как нам все-таки с вами повезло!» 

А отоварка выглядит так: раз в неделю, в четверг, можно написать администрации заявление «прошу купить мне за счет моих собственных средств…»  — и дальше список. Деньги в тюрьму можно было присылать почтовым переводом. В руки их, естественно, не давали, но за эти деньги можно было что-то заказывать. И мы писали список, с которым потом шли к начальнику. Он ставил на заявлениях резолюцию: «Купить все!» — всегда с восклицательным знаком. Вот только журнал  Cosmopolitanнаша сокамерница Света безуспешно заказывала несколько недель подряд. Его просто не приносили. Мы ей говорили: «Света, ну что нового ты там сможешь прочитать? Да мы сами уже можем писать советы гламурным барышням на тему «как остаться красивой в тюрьме».

Подписывая очередное заявление, Юмбрик вздыхал: «Ну вот, снова я иду у вас на поводу. Вы, девушки, из меня веревки вьете. Скоро, боюсь, у меня неприятности возникнут». Кстати, когда в конце января камеры обходил прокурор по надзору и спрашивал, есть ли жалобы на администрацию, Настя звонко отрапортовала: «Толькiпадзяка!» Потом начальник говорил нам: «Из-за вас меня прокурор вопросами замучил: «И что, интересно, вы такого для них делаете, что они вам так благодарны?..» Не знал прокурор, что любая несанкционированная шоколадка воспринималась нами как тяжкая выигранная битва. И всякому, кто нашей победе над правилами внутреннего распорядка способствовал, мы были благодарны.

Не Куршевель

Как мы провожали Некляева с песнями, как нас «разводили» на вражду и что означает шуршание пакетов ночью в тюремных коридорах

В первые дни в тюрьме самое трудное – это научиться определять время по звукам, потому что наручные часы там запрещены (как и будильники, впрочем). Заключенных ставят в известность о времени дважды в сутки: в шесть утра, когда дежурный хлопает кормушками и трубит подъем, и в десять вечера, когда в кормушки выплевывается слово «отбой». Лампы в камерах горят круглосуточно. Утром включается лампа дневного света, вечером – дежурного освещения. Спасительной темноты, которая хоть на минуту может создать иллюзию частного пространства, там не бывает. Впрочем, и к этому привыкаешь довольно быстро.

Мы, как стая летучих мышей, прислушивались к каждому скрипу, стуку, окрику. Сокамерницы научили нас ориентироваться довольно быстро. Врубилась громкая музыка – значит, восемь тридцать утра. Первая смена пошла на прогулку. Все тюремные прогулки проходят под громкую музыку, чтобы разговоры заключенных во дворике не услышали те, кто гуляет в соседнем. Выключилась музыка, дали кипятильник – полдень. Загремела кастрюля с похлебкой  —  час дня, обед. Принесли газеты – пять вечера. Снова дали кипятильник – шесть вечера.

Но самое интересное начиналось после отбоя. Когда стихают внешние шумы – больше не хлопают кормушки, не открываются двери, никого не водят на допросы, не гремят кастрюли, — можно спокойно подслушивать, что происходит за дверью. Если где-то все-таки хлопнула дверь и зашуршали пакеты – значит, кого-то выпускают. Потому что из камеры в камеру заключенных переводили днем или вечером, но никогда – после отбоя. Так что шуршание пакетов – верный признак того, что кому-то повезло. Мы с Настей старались говорить и смеяться громко: может, это кто-то из наших, из декабристов, выходит на свободу? Он услышит, что мы смеемся, и передаст нашим родным: у них все в порядке, хохочут там, едва с нар не падают. Такими же взрывами смеха мы давали понять девчонкам из другой женской камеры, что у нас отличное настроение и есть силы шутить. Часто до нас в ответ доносился взрыв женского смеха из камеры, где сидела Наташа Радина, Ага, значит, девчонки тоже не сдаются, не в депрессии, не в унынии. Почему-то мужского смеха мы не слышали ни разу. Голоса – слышали. Однажды нам с Настей показалось, что мы услышали голос Николая Статкевича. А вот чей-нибудь смех – никогда.

Когда в новогоднюю ночь около одиннадцати вечера зашуршали пакеты, многомудрая Лена предположила: «Девчонки, кажется, кого-то из ваших, «политических», выпускают. Ваших точно будут выпускать по ночам, чтобы с журналистами у стен КГБ не встретились».

Мы с Настей гадали: кто? Почему-то обе подумали, что из тюрьмы выходит Владимир Некляев. Он не был на площади, его избили по дороге. И в тюрьму его привезли прямо из больницы. Ну все, решили мы, поэт уходит. Радовалась вся камера. Любое освобождение – это радостная весть. Это  напоминание каждому из нас, что и мы вот так же когда-нибудь… Мы услышали, как по улице проехала машина.

— Некляев такси вызвал! – предположила Света. – Давайте споем песню на стихи Некляева – ему напоследок будет приятно.

Мы затянули «Гуляць дык гуляць!». Мы были рады и, перебивая друг друга, сочиняли картинки возвращения Некляева домой. «Представляете, он как раз к бою часов успеет! Вот сюрприз будет для его семьи! Счастливчик, через полчаса шампанского выпьет. Кстати, девчонки, у нас «Фанта» есть. Давайте и мы чокнемся за Новый год!»

Спустя несколько дней мы узнали, что на свободу вышел другой кандидат в президенты – Виталий Рымашевский. А Некляев по-прежнему в тюрьме. Хотя в самом начале января освободили еще и начальника некляевского штаба Андрея Дмитриева.  Мы продолжали вечерами вспоминать песни Некляева и петь – может, услышит и порадуется.

В начале января мы еще раз слышали шуршание пакетов. Потом узнали, что изх тюрьмы вышел Алесь Михалевич. Но мы и предположить не могли, что Михалевича просто-напросто перевели на Володарку. Начальник СИЗО сказал уклончиво: «Да, Михалевич больше не здесь». А до того, что его перевели в другую тюрьму, мы никак не могли додуматься. Нам казалось, что он уже точно дома. А если не он, то кто?

Не будь мы декабристами, наверняка могли бы что-то узнавать из газет. Наши родственники еще в конце декабря подписали нас на все газеты. Не на «Советскую Белоруссию», естественно, а на несколько выживших независимых газет. За весь январь мы получили лишь один номер «Народной воли». Вот там-то мы и прочитали, что Михалевича переводили в другую тюрьму. А еще – узнали, что Володю Кобеца, начальника избирательного штаба моего мужа, должны были освободить через трое суток и даже дали подписать бумаги об освобождении, и позвонить домой, чтобы ждали, — а потом почему-то оставили в тюрьме. Узнали, что Рымашевский написал объяснительную записку на имя Лукашенко перед выходом из тюрьмы, и задумались: интересно, а Дмитриев что-нибудь подобное написал?

Тем же вечером, правда, меня вызвал на чаепитие Юмбрик и, потирая руки, сказал: «А вот Дмитриева выпустили просто так! А ваши там, на свободе, теперь будут думать: не просто так его выпустили, наверное. Вот зачем мы его выпустили – чтоб никто ничего не понял!»   

Возможно, начальник СИЗО  не лгал, когда говорил, что его главная задача – посеять в нас сомнения. Он любил, вызвав меня в кабинет, задумчиво произнести: «Да-а-а… Вот разговаривал сегодня с заключенным N, так он сказал, что все мужчины по вашему революционному делу – вполне адекватные. А вы – главная экстремистка, террористка и бандитка. Без вас никаких беспорядков бы не было». Об этих «разводках», думаю, знает всякий, кто когда-либо читал Солженицына, Шаламова, Гинзбург, Рыбакова. Главное – не поддаться и не поверить. А еще он любил говорить: «Ну, Настя и Наташа выйдут явно раньше вас. Вам же, наверное, обидно будет?» Как оказалось, Настю он тоже часто «тестировал» подобными фразами: «А вот Ира выйдет, думаю, раньше. И вы останетесь в одиночестве. Не обидно?»

По поводу очередности выхода из СИЗО у нас все равно произошла путаница. Первой вышла Наташа Радина – 27 января, под подписку о невыезде. Ее отправили по месту прописки, в город Кобрин. Я вышла из СИЗО 29 января, но под домашний арест, то есть моя тюрьма просто переехала ко мне домой. Настя оставалась в СИЗО до 17 февраля и вышла под подписку о невыезде. Так кто из нас все-таки вышел первым, и вышел ли вообще?..

Начальник СИЗО выполнял свою функцию, а мы изо всех сил пытались услышать от него хоть что-нибудь о наших «подельниках». Он рассказывал, что единственный выговор объявил Александру Отрощенкову, пресс-секретарю моего мужа.

— За что?

— А он посадил меня на коня.

— Каким образом?

— Ну, пришел и начал требовать вернуть ему письма, которые не доходят. Говорил, что по закону имеет право на получение писем. Я и сел на коня. Потом в камере ему объяснили, что такое выговор. Он написал заявление, чтобы я принял его по личному вопросу. Я принял – и снял выговор. Действительно, зачем человеку портить жизнь?

Он объяснил: оказывается, характеристика из СИЗО влияет на режим отбывания наказания. Если есть выговор – не расконвоируют. Будут до конца срока водить под конвоем. Хуже только запись «склонен к побегу». С этой записью нужно готовиться к тому, что «от звонка до звонка» конвоировать будут с наручниками, собаками, автоматами и прочими атрибутами.

Кстати, газет нам после того случайного номера «Народной воли» в начале января не приносили – за исключением «Комсомольской правды», разумеется. Так что мы были в курсе всех новостей про Волочкову и про развлечения в Куршевеле – «русский сезон» был в разгаре, и репортажи из Куршевеля шли, как фронтовые сводки, с подробным описанием стоимости шуб каждой тамошней барышни.

Меня всегда удивлял штамп «тюрьма – не санаторий». Почему-то его любят повторять и те, кто вышел из тюрьмы, и тюремные охранники. Не могу понять, почему. Лично я в санатории была один раз в жизни, в четвертом классе, и помню только то, что мы там ходили строем. Больше никаких ассоциаций со словом «санаторий» у меня нет. Но поскольку мы в тюрьме каждый вечер читали истории про куршевельские приключения, могу заявить ответственно: тюрьма – уж точно не Куршевель.  

— А давай, Ириша, когда выйдем на свободу, махнем в Куршевель! – как-то предложила Настя после прочтения очередного номера «Комсомольской правды». — А то надоели эти белорусские националисты. Денег у них нет, а амбиций – выше крыши. Может, с российскими олигархами нам повезет больше?

— Ага, — подхватила я, — и непременно возьмем с собой в Куршевель шконарь! Объявим, что это самое что ни на есть новомодное средство для спуска с горных склонов, втюхаем какому-нибудь олигарху за огромные деньги и заживем припеваючи.

— Ох, не понимаете вы ничего в этой жизни, девки! – вступила в разговор Лена. – Да все тамошние олигархи или сидели, или готовятся к отсидкам, но в любом случае они уже прекрасно знают, что такое шконарь. И выдать его за новейший сноуборд  ну никак не получится.

Вечером Лене пришло письмо от мужа. Он возмущался: «Любимая, я не успел пробиться к тебе с передачей – эти гребаные оппозиционеры позанимали очередь с ночи, и многие из нас не пробились». Лена ответила: «Не переживай, дорогой, «гребаным» передают регулярно, так что я не голодаю…»

Здравствуй, жопа Новый год!

Как проводят новогоднюю ночь в СИЗО КГБ

Эх, хорошо в тюрьме в Новый год! Гарантированы два дня тишины и полного покоя. Не лязгают двери камер, никого не таскают на допросы, не проводят в камерах шмоны – у всех выходные. Праздника хотелось, хоть и в тюрьме. И мы решили встретить его, как положено, — за праздничным столом. Ну и пусть мы зеки, а праздник никто не отменял.

Принцип продуктового «общака» в нашей камере был незыблемым, как, наверное, и во всех остальных. Продукты принадлежали всем. Каждый брал, что хотел, хотя выбор был невелик. Если до Нового года заключенным можно было передавать выпечку, сыр, шоколад, зефир, вафли, рыбу, сало, то после Нового года все это исключили из списка разрешенных продуктов.  Но перед Новым годом у нас в камере неожиданно образовался роскошный для тюрьмы набор продуктов.

Лену муж порадовал копченой рыбой и несколькими «нарезками» семги, форели и лосося. Мне родители передали мой любимый сыр «Маасдам», кучу сладостей и пакет домашнего «хвороста». Настя недоумевала, что делать с огромным кульком чернослива. «Не беспокойся, — сказал Лена, — сделаем из него отличное новогоднее блюдо». Ну и, конечно, изобилие разных видов копченой колбасы – ее передавали всем, — овощей и фруктов.

31 декабря пришлось на пятницу – «помывочный» день. «Вот здорово! – говорили сокамерницы. – У нас, как в «Иронии судьбы»: 31 декабря мы ходим в баню. Значит, новогодняя программа такова: утром идем на прогулку, потом – мыться, потом устраиваем себе послеобеденный сон, а вечером начинаем нарезать салаты. Все, как дома».

Мы с Настей писем не получали, а Лене каждый день приносили письма от мужа. Он писал ей, что Новый год отмечать не будет. 1 января – просто обычный выходной день, суббота. Никакого праздника.

А мы вот хотели праздника. Девчонки мечтали: вот если бы в камерах были телевизоры, то можно было бы написать заявление, чтобы разрешили в Новый год посмотреть его подольше – хотя бы до часу ночи. А так – будем сами создавать себе праздничное настроение.

— Предлагаю меню! – провозгласила Лена. —  Настин чернослив нафаршируем сыром с чесноком и оливковым маслом. В овощной салат тоже добавим сыра – для вкуса – и немного той приправы, которую Насте передали с макаронами «Ролтон». Девочки, с макаронами как-нибудь потом решим, а приправки эти сделают салат вкуснющим. Рыбные-колбасные нарезки красиво выкладываем, а на десерт – фруктовый салат. Кстати, во фруктовый салат предлагаю накрошить шоколада и зефира.

Лена, к слову, знала столько рецептов «супа из топора» — вкусных и даже изысканных блюд из самых простых продуктов, которые есть практически в каждом холодильнике, — что два дня мы с Настей сидели и записывали под ее диктовку рецепты в тетради.

— Лена, — говорили мы с Настей, — как только мы окажемся дома, начнем готовить по твоим рецептам!

— Вы еще приедете ко мне в гости, и я вам столько всяких секретов раскрою – будете лучшими кулинарками в городе.

— А твой муж нас к тебе в гости не пустит, мы ж особо опасные.

— А я ему скажу, что у меня спецзадание КГБ – присматривать за вами. И куда он денется после этого?..

А 31 декабря мы суетились вокруг стола, как на собственной кухне. Настя смешивала сыр с чесноком и оливковым маслом, я запихивала смесь в черносливы. Мне казалось, что получится непереносимая гадость. Но блюдо оказалось чрезвычайно вкусным. В качестве шампанского мы разливали пенящуюся «Фанту» и чокались металлическими кружками. Наш новогодний стол казался по-настоящему вкусным. И – на тюремном фоне – действительно праздничным.

А еще Насте передали салфетки с новогодними рисунками – снежинками, снегурочками, оленями и прочей лабудой, которая показалась нам чем-то невероятно красивым. Салфетки аккуратно разложили на тумбочках и на столе. В общем, можно было праздновать. В кормушку заглянул охранник, с интересом посмотрел на наше изобилие. По-моему, он позавидовал.

Вечером по команде «отбой!» мы улеглись на шконки и решили попытаться заснуть. Но после шуршания пакетов снаружи и осознания, что кого-то в этот момент освобождают, нам стало так весело, что мы решили продолжить праздник. Мне слезать с верхних нар было лень.

— Девчонки, я объелась, празднуйте без меня!

— Все равно слезай, нам без тебя скучно! Хоть «Фантой» чокнись!

Это стало нашей традицией. Холодильника в камере не было, и всевозможные колбасы-сыры мы на ночь привязывали к решетке форточки. Но каждый вечер сооружали себе некоторое количество (немаленькое, прямо скажем) бутербродов, которые с удовольствием съедались ночью. Охранники иногда не скрывали удивления: вроде три минуты назад заглядывал – все дисциплинированно и тихо лежали под одеялами. Спустя три минуты – прыгают вокруг стола, смеются и что-то жуют.

А вот обитательницы камеры, в которой сидела Наташа Радина, полуночи и боя часов на башне, который слышен в тюрьме ночью,  не дождались. Нет, они тоже отметили Новый год – например, салатом из авокадо. Из косточки авокадо Наташа соорудила человечка, которого они прозвали домовым – он должен был символизировать добрый дух камеры №14. Из новогодних салфеток, переданных кому-то из дома, девушки вырезали оленей и Дедов Морозов и расклеивали по камере. Этим мы тоже, кстати, грешили, а еще вырезали из журналов всякие картинки с еловыми ветками, мандаринами и прочей новогодней лабудой, которая в тюрьме казалась такой трогательной.

Сокамерница Света, которую арестовали 31 марта прошлого года, и к Новому году она сидела уже девять месяцев, рассказывала, что когда ее только арестовали, «старосидящие» тоже вырезали всякие лубочные картинки из журналов и умилялись: «Смотри, какая прелесть!» Света не понимала, что тут такого очаровательного. А спустя полгода тоже начала вырезать и клеить на тумбочку. 

1 января мы объявили выходным и отказались от ежедневной уборки. А вот  Наташа Радина рассказывала, что в семь утра 1 января устроила стирку. Кипятильники из камер забирают в половину восьмого, и нужно было успеть. Она говорила: «Знаешь, обычно в новогоднюю ночь именно в семь утра я ложилась спать. А тут – стирка. Это было так странно!»

А еще Наташа всегда, что бы ни происходило, встречала Новый год со своими родителями в городе Кобрине. И только арест заставил ее отказаться от традиции. Вечное суеверие – как встретишь Новый год, так и проведешь, — подсказывало ей, что раз не получилось встретить праздник с родителями, то и из тюрьмы она не выйдет и проведет весь год без них. Но получилось иначе: Наташу освободили под подписку о невыезде, и 1 апреля она сбежала из Беларуси. Так что все-таки сработало. И теперь мы точно знаем: «как встретишь Новый год, так его и проведешь», —  это плохая примета.

Ночью, лежа на шконке, я сказала:

— Как странно – мы здесь в новогоднюю ночь, случайные друг для друга люди, а ощущение полной близости. Это совместная нарезка салатов так действует или синдром попутчика?

— Конечно, синдром попутчика! – отозвалась Лена. – Смотри, наша камера похожа на купе. И мы все поехали в путешествие. Считай, что громыхание кормушек – это стук колес.

— Поехали! – отозвалась с нижней полки Света. – Мне вот только очень интересно, кто из нас выйдет на первой остановке?

Первая остановка, как оказалось, была моя. Но я не вышла из поезда. Просто меня переселили в другой вагон.

 

СИЗО в мировой литературе

Что думают в мужских камерах по поводу великосветских именин

А еще в Новый год мы решили погадать по книге. Тогда у нас в камере еще был «Мастер и Маргарита». Мы наугад  открывали страницы. Помню, что мне выпала цитата: «Я улетаю! – кричала Маргарита».

— Ну вот, скоро выйдешь, — тут же расшифровали тайный смысл сокамерницы.

А еще мы с Настей гадали на Уголовном кодексе: тыкали пальцем наугад, и это должно было указать статью, по которой нас будут судить. Выпало «Оскорбление судьи или народного заседателя».

— Ну, за это срок вообще не предусмотрен, — объясняли нам старожилки, за месяцы заключения успевшие выучить УК наизусть, — максимум «химия». Все лучше, чем от пяти до пятнадцати! (Кстати, цифры и привычные выражения с числительными в тюрьме начинают звучать зловеще. Лена, окончившая пединститут, как-то сказал: «А я ведь раньше не думала, что «молодец, садись, пять!» имеет совсем другой смысл». А «От двух до пяти» — вовсе не книга Корнея Чуковского, а тюремный срок.)

Гадание по книге – одно из нехитрых развлечений в женской камере. Берешь книгу, мысленно задаешь вопрос – и открываешь наугад. Правда, с книгами после нашего появления в тюрьме стало совсем худо. Если на Володарку родственники могут передавать заключенным книги, то в «американке» это категорически запрещено. Единственная возможность – это купить нужную книгу на отоварке. Прямо напротив КГБ находится Центральный книжный магазин. И можно в предназначенный для покупок день вписать в свой список книгу, но обязательно нужно указать все выходные данные. А кто может их знать? Вот и приходится обходиться местной библиотекой.

Библиотечный день – четверг. Нужно заранее написать заявление от камеры на имя дежурного: «Просим произвести замену книг». В первый же вечер я обнаружила в камере, кроме «Мастера и Маргариты», рассказы Чехова, повести Веллера, роман Климонтовича и пару авантюрных романов Шелдона. «Ничего, жить можно, будет что читать», — подумала я. Перед Новым годом нам книги не поменяли – слишком много беготни, вероятно, было по случаю массового ареста декабристов. Но спустя две недели мы все-таки выпросили другие книги. Лучше бы мы этого не делали и оставили себе Чехова!

В кормушку нам протянули большую стопку книг. На каждой обложке – непременная томная красавица в объятиях такого же красавца. И названия – все производные от «Томления страсти». Мы с ужасом начали читать аннотации: «Суровый норманнский рыцарь встречает юную красавицу», «На яхту, путешествующую по Карибскому морю, нападают пираты и берут в заложницы юную дочь капитана», — и так далее.

— А что-нибудь другое дадите, может?

— Не дадим, не положено!

— Ну хоть Донцову дайте!

— Не положено!

На следующий день начальник СИЗО вызвал меня поделиться собственным креативом:

— Ну как вам книжки? Я специально сказал подчиненным, чтобы вам только такие книги теперь приносили.

— Но зачем?

— Так вы ж в тюрьме, а какая тюрьма без пыток? Вот женщин мы и решили пытать любовными романами.

— А мужчин?

— По-разному.  Федуту  я, например, все пытаюсь склонить к голодовке (в Александре Федуте – килограммов 130 веса. – авт.). А Лебедько  посадил в камеру с мошенником, который убеждал его, будто работает начальником Байконура. А еще до того Лебедько с погромщиками сидел и просил, чтобы его куда-нибудь перевели. С ними, жаловался, даже поговорить не о чем.

Приличных книг в камере мы больше не видели. Приходилось читать то, что есть. И даже гадать по этим книжкам. Тоже было развлечение: задаешь мысленно вопрос, что тебя ждет  завтра, и книжка на любой странице непременно выдает бурные любовные приключения. Кстати, вот что любопытно. Вся эта любовная макулатура издавалась, начиная с середины девяностых. Но на всех книгах стоит штамп «КГБ БССР». Неужели за двадцать лет независимости никто не сообразил, что нужно изготовить новые штампики? А может, просто денег не хватило? Политический сыск, как известно, недешевое удовольствие.

Лежа на шконках с книгами в руках, мы время от времени обменивались репликами:

— Ир, что там с твоей героиней происходит?

— Свет, она сейчас спит с французским королем с целью шпионажа в пользу Британии. А твоя?

— А мою пираты с яхты похитили – она, дура, и обрадовалась.

Другой женской камере, в которой сидела Наташа Радина, повезло больше: им однажды с кучей обложек с красотками случайно принесли «На Западном фронте без перемен» Ремарка и «Монахиню» Дидро. «Монахиня» относилась, разумеется, к числу женских романов, но вся Наташина камера прочитала ее с удовольствием и репликами вроде: «Когда б на воле руки до Дидро дошли?» А еще однажды приволокли здоровенный брусок «Угрюм-реки». То есть дамы из другой камеры были везунчиками по сравнению с нами. О мужчинах и говорить нечего: мой муж, сидевший в соседней камере, во время следствия перечитал Фолкнера, Диккенса, Манна, Фейхтвангера, Толстого, Достоевского. Когда после приговора его перевели в СИЗО №1 («на Володарку»), он жаловался в письме, что библиотека «Володарки» куда беднее, чем библиотека СИЗО КГБ. А потом еще и библиотекарь ушел в отпуск, и завис мой муж с томом Теккерея надолго. До самой отправки на зону. 

Когда Наташа Радина читала «Монахиню» Дидро, она обратила внимание на то, что некоторые буквы в книге подчеркнуты. В совершенно произвольном порядке. Наташа от нечего делать (а в тюрьме в принципе нечего делать 24 часа в сутки) начала складывать подчеркнутые буквы: а вдруг это тайный шифр? Она оказалась права. Буквы легко сложились, и получилась фраза: «Болдин – стукач». Так, наверное, заключенные СИЗО КГБ, вычислившие стукача, использовали единственную возможность распространить информацию. Ведь в СИЗО КГБ нет никакой «внутренней почты», перестукиваний, маляв и прочей тюремной атрибутики. Но – голь на выдумки хитра. Думаю, тайна того неизвестного Болдина была раскрыта. Книги – единственное, что кочует из камеры в камеру, а значит, становится коридором для передачи информации.   

ВИДЕО ПО ТЕМЕ: Нечем платить кредит? Что делать когда нет денег платит кредит, займ, долг в банк, мфо.

Только у нас гонорар не платят. Ему, само собой, не доверяют и дают испытание — распространить во вражеском тылу листовки. Почему такая система нужна вообще Потому что: Нечем, кроме Вот почему — «Выйди». Поскольку все счета (дебет-кредит) будут на виду, халявщики и рвачи сразу​.